Чтение онлайн

После освобождения Котце подозрения сгустились над братом Доны, герцогом Гюнтером Шлезвиг-Гольштейнским. Весной 1893 года он выехал за границу, оставив за собой «облако дыма от сожженных бумаг». С его возвращением поток писем возобновился. Приятельница Гюнтера, маркиза Виллемомбль, была выслана из страны, герцогу какое-то время было запрещено появляться при дворе. Возможно, некоторые из писем были делом рук Шарлотты. Вероятно, узнав об этом, Вильгельм распорядился прекратить следствие. Для Котце, преисполненного желанием найти преступника и тем самым окончательно реабилитировать себя, это был удар, но решение кайзера можно было понять. Вальдерзее, который имел хорошие источники информации, утверждает, что преступника следовало искать среди ближайших родственников.

Неудивительно, что охота для Вильгельма была отдушиной. Вальдерзее мрачно констатировал: «Часто слышится выражение „Король развлекается“. Это по поводу непрерывной серии охотничьих вылазок начиная с середины сентября. Раньше кайзер в сезон охоты (с конца октября до середины декабря) выезжал максимум раз в неделю. Теперь — дважды, так что из каждых семи дней по меньшей мере четыре выпадают. Социалисты и прогрессисты, должно быть, все это тщательно регистрируют».

Охотничьи угодья были строго «специализированы»: под Потсдамом кайзер отстреливал уток, фазанов, зайцев и ланей, в Саксонии, Бадене и в поместье Герца Шлитце — вальдшнепов, в поместьях семьи фон Дона — Прекельвитце и Шлобиттене — главной добычей были косули, в соседнем Мадлице, в имении Финкенштейнов, — куропатки, в Роминтене, на границе с Россией, — лоси и, наконец, на пустоши Шорфхайде под Берлином — красные олени. Вильгельм редко оставался в гостях больше двух дней, за это время хозяину приходилось потратиться на 40–50 тысяч марок. Вильгельм очень серьезно относился к охоте и гордился своими навыками меткого стрелка. «Только что убил оленя. Кессель промазал. Вильгельм» — такую лаконичную весточку супруге послал он в мае 1895 года.

Нельзя сказать, что на охоте Вильгельм полностью отрывался от дел. Существовал телеграф, кайзера всегда сопровождали министры и советники. Именно в охотничьем домике в Герде 18 ноября было принято важное решение о том, кто заменит назначенного еще Бисмарком посла при царском дворе в Петербурге генерала фон Швейнитца. Царь предпочел бы кандидатуру генерала фон Вердера — так и порешили. «В его руках будет сосредоточена немалая доля ответственности за сохранение мира в Европе», — отмечал Вильгельм.

3 января 1893 года, вероятно, можно назвать днем прощания кайзера с идеей либеральной империи. Выступая перед своим генералитетом, он заявил: «Я добьюсь утверждения (военного) бюджета — любой ценой. Что понимает в военных делах это сборище шпаков? Я не потерплю, чтобы они сократили армию — хотя бы на одного солдата, хотя бы на одну марку, и, если посмеют ослушаться, я разгоню к дьяволу этот рейхстаг полупомешанных!» К середине года бюджет незначительным большинством был принят рейхстагом.

Но вернемся к началу года. После воинственного выступления перед генералами Вильгельм отправился в Карлсруэ полакомиться трюфелями вместе со своими баденскими родственниками. Гогенлоэ, который также был приглашен, отметил леность кайзера, его нежелание читать доклады — Вильгельм явно потерял в глазах Гогенлоэ свой прежний блеск. Бывший там же Эйленбург доверительно сообщил Гогенлоэ, что его не привлекает пост статс-секретаря министерства, который ему сулили. Руководить внешней политикой он желает не больше, чем ехать в Лондон послом или стать министром двора вместо своего двоюродного брата Августа, «…он опасается, что постоянное общение с кайзером по должности разрушит тонкую ткань их отношений; а для кайзера нужнее всего именно их дружеские отношения; он знает, что мне лично от него ничего не нужно и мои советы всегда абсолютно бескорыстны», — писал Гогенлоэ.

Эйленбург все более укреплялся в мысли, что Бюлов должен сменить Каприви. Бюлов в письме Эйленбургу, датированном 9 января, буквально исходил высокопарными банальностями, которые так импонировали художественной натуре его адресата: «Все говорит за то, что в сравнении со всеми прочими странами Европы у нас самая здоровая обстановка. Мы здоровы от корней до кончиков кроны. У нас монарх, которого отличают достоинства, какие нельзя приобрести иначе как от природы, и недостатки, что легко изживаются». Излагалась в письме и новая политическая программа: основные направления политики определяет кайзер, конкретное воплощение ляжет на плечи Бюлова, Филиппа Эйленбурга и его кузена Бото. Назначениями на дипломатической службе будут ведать Гольштейн, Кидерлен-Вехтер и Эйленбург.

18 января была образована новая правая партия Союз сельских хозяев, или Аграрная лига. Ее платформа заключалась в противодействии торговой политике Каприви. Вальдерзее отметил, что из партийной программы были удалены антисемитские моменты. Генерал сравнивал действующего кайзера с королем Фридрихом Вильгельмом IV, который своей нерешительной позицией в революции 1848 года и неспособностью противостоять Австрии заслужил себе плохую репутацию в глазах твердокаменных пруссаков. По его словам, «оба были идеалистами, которые начинали свою деятельность с множества прекраснодушных, но плохо продуманных проектов и быстро познали горечь разочарований. Обоих объединяет склонность поддаваться тому или иному настроению и перепрыгивать от одной идеи к другой. Тот период мне живо напоминает царящая ныне всеобщая неопределенность и неудовлетворенность, следствие отсутствия у императора какой-либо ясной цели». По здравом размышлении Вальдерзее вынужден был признать, что его сравнение не вполне точно: Вильгельм не самодержец и в отличие от Фридриха Вильгельма не любит, чтобы его окружали талантливые и умные советники.

Германия помнила Бисмарка. Демонстрации солидарности с бывшим канцлером проходили во всех городах, куда приезжал Вильгельм. Кайзер понимал, что демонстрациями выражают протест против его политики. Неизвестно, испытывал ли кайзер угрызения совести по поводу того, как он обошелся с человеком, имеющим такие заслуги перед рейхом. Известно, что Вильгельм с удовольствием пошел бы на мировую, но не хотел терять лицо. Феликс фон Бетман-Гольвег, отец будущего канцлера, пытался примирить их, но по стране моментально распространился слух, что Вильгельм намерен вернуться к прежнему политическому курсу и будет вынужден чуть ли не на коленях упрашивать старика Бисмарка вернуться на свой пост. В таких условиях монарх, разумеется, не смог предпринять каких-либо шагов к примирению, он «укрылся за каменной стеной молчания», как сказала баронесса фон Шпитцемберг.

Эйленбург продолжал повсюду сопровождать кайзера. Он участвовал и во всех «северных экспедициях», хотя к развлечениям на борту относился иронично. Летом 1893 года участников экспедиции ожидала новая роскошная яхта «Гогенцоллерн», спущенная на воду совсем недавно, 7 апреля. Вильгельм тщательно следил за ходом ее строительства, предусмотрел максимальный комфорт. Адмирал Холльман намекнул кайзеру на его расточительство, Вильгельм отреагировал резко: если адмиралтейство не хочет тратиться, он заплатит из собственного кармана. Ему робко предложили перевезти со старой яхты столовое серебро — Вильгельм и слышать об этом не хотел: по его мнению, на новой яхте все должно быть новое.

Экспедиция 1893 года отличалась от предыдущих — в числе ее участников были две дамы: Дона и Цилли — Цецилия Мекленбург-Шверинская, будущая кронпринцесса. Вильгельм не был любителем светских бесед с дамами. Для кого-то он делал исключение, но только не для собственной супруги. Для Доны присутствие на борту было вопросом самоутверждения. Вильгельм открыто говорил, что нечего ей там делать. Вскоре Дона убедилась в этом лично. Эйленбург оставил краткие характеристики своих спутников: Плессен — «фальшив», Линкер — «обаятелен», доктор Лейтольд — «великолепен», Кидерлен-Вехтер — «резковат», Зекендорф — «дурак», Куно Мольтке — «мой коллега-музыкант», Липпе — «неглуп и приятен в обращении», Зенден — «деловит, но полупомешан», Герц — «ни к чему не способен, комедиант поневоле», что касается фон Хюльзенов, то Георг — «симпатичен и легок в общении, но с явно преувеличенным представлением о себе», а Дитрих — просто «заурядный берлинский бурш».