Чтение онлайн

Первое время Вильгельм был в восторге от нового канцлера. Впрочем, «медовый месяц» он пережил и с двумя его предшественниками, но идиллия в отношениях с Бюловом длилась достаточно долго. Степень близости их отношений характеризует тот факт, что у кайзера был ключ от черного хода во дворец канцлера и он мог запросто навестить того после своей утренней прогулки по Тиргартену. «Я предоставляю Бернхарду Бюлову полную свободу действий; с тех пор, как он есть у меня, я могу спать спокойно», — писал Вильгельм Эйленбургу. Гольштейн, который определял политику в начальный период канцлерства Бюлова, отзывался о кайзере как об «импульсивном, прискорбно поверхностном господине, абсолютно не имеющем понятия ни о международном праве, ни о политических прецедентах, ни о дипломатической истории, и менее всего — о том, как надо себя вести с людьми». Британскому послу Эдварду Гошену он посоветовал относиться к кайзеру как к капризному ребенку или просто придурку. Известно, что он неоднократно ставил вопрос об отрешении кайзера как помешанного. Некоторые считали, впрочем, что эти характеристики вполне подходят самому Гольштейну. Вильгельм позднее заявлял, что он предупреждал Бюлова насчет злокозненной сущности Гольштейна. Тот вряд ли нуждался в таких предупреждениях: Бюлов умел держать в рамках Гольштейна — «серого кардинала» германской дипломатии. Вильгельм явно не проявил должной бдительности в отношении человека, который регулярно снабжал журналиста Гардена материалами, компрометирующими окружение монарха. Компромат на нового канцлера имелся. Речь шла о шкатулке с любовной перепиской между супругой Бюлова и польским пианистом и композитором Карлом Таузигом. История была старая: Таузиг скончался в 1871 году в возрасте 30 лет, но все же…

Англо-германские отношения переживали не лучшие времена. Продолжалась война с бурами. В Великобритании господствовали настроения джингоизма. В Германии симпатии к бурам приняли масштабы общенациональной эпидемии. Речь, произнесенная Вильгельмом 18 октября 1900 года в Гамбурге по случаю спуска на воду линкора «Карл Великий», отнюдь не способствовала разрядке напряженности: он вновь высказался насчет «жгучей необходимости для Германии иметь мощный военно-морской флот». В конце года произошел эпизод, немало порадовавший Вильгельма и Тирпица: англичане захватили два германских парохода и под конвоем отвели их в свой порт. Кто-то даже предложил дать медаль британскому офицеру, осуществившему эту акцию: теперь шансы на принятие рейхстагом второго закона о флоте значительно увеличились. В разговоре с французским послом кайзер прибег к языку скрытых угроз: «В нынешних обстоятельствах я вынужден соблюдать строжайший нейтралитет. Прежде всего мне надо создать флот, и лет через двадцать я буду говорить другим языком».

Тирпиц, ближайший соратник Вильгельма в организации флота, был личностью своенравной; иметь с ним дело было нелегко — даже кайзеру, который привык к беспрекословному послушанию. «У него замашки Бисмарка, со мной это не пройдет», — так отозвался однажды Вильгельм о своем гросс-адмирале. Цель Тирпица была достаточно амбициозной: тридцать восемь линейных кораблей плюс соответствующее число вспомогательных судов. Увлечение флотской романтикой захватило и сугубо сухопутных немцев из Южной Германии, включая даже эльзасцев. Тирпиц считал это заслугой кайзера, для которого строительство мощного флота было помимо всего подходящим лозунгом для сплочения нации. Для адмирала был характерен сугубо прусский подход к делу: поменьше всяких шоу, церемоний, разных там «Кильских недель», поменьше хвастовства и показухи, максимум эффективности и экономии.

Впрочем, ему приходилось мириться с эскападами кайзера — вроде устройства парусных регат и пышных морских фестивалей, а также терпеть его стремление играть роль великого конструктора. Офицеры Главного морского штаба тратили немало времени, доводя до уровня рабочих чертежей многочисленные эскизы и задумки, которые сыпались из Вильгельма как из рога изобилия. Разумеется, ничего путного в результате не получалось. Одним из любимых детищ Вильгельма-конструктора был проект «Гомункул» — торпедный катер с тяжелым вооружением. Тирпиц долго убеждал кайзера отказаться от этого проекта и наконец убедил — в Роминтене во время совместной охоты. Удача не приходит одна — адмирал сумел подстрелить оленя. Отправленная в министерство телеграмма лаконично отразила его приподнятое настроение: «Убил оленя и гомункула».

Тирпиц, как уже говорилось, в совершенстве освоил науку общения с кайзером — он знал, что добиться чего-либо проще в разговоре наедине. Перед охотой Тирпиц всегда договаривался с загонщиками о том, чтобы они не торопились поднимать зверя, а выигранное таким образом время тратил на «обработку» своего собеседника. Из всех охотничьих угодий Тирпиц предпочитал Роминтен: простая здоровая пища, меньше высокомерия со стороны властелина и меньше заискивания по отношению к кайзеру это импонировало Тирпицу, выходцу из среды отнюдь не аристократической. По вечерам читали, декламировали отрывки из любимых произведений. Иногда приглашали полковника из российского гарнизона по ту сторону границы и изводили его вопросами о том, каковы будут его действия в случае начала войны.

Тирпиц разделял многие из традиционно прусских убеждений, в частности о необходимости дружить с Россией. Он считал, что идея войны с восточным соседом — это «кардинальная ошибка нашей внешней политики». Объектом ненависти была для него Великобритания, и именно его влиянием, должно быть, объясняются наиболее буйные приступы англофобии у Вильгельма. После войны Тирпиц написал мемуары, в которых отрицал, что был аннексионистом, но признает, что был совсем не против того, чтобы Фландрия и Зеебрюгге стали самостоятельными государствами под протекторатом Германии.

Пока продолжалась война в Южной Африке, шансов на улучшение британо-германских отношений не существовало. Немцы поддерживали буров, англичане считали, что такова позиция германского монарха. Вильгельм тщетно пытался возражать, он указывал на то, что в других странах Европы симпатии к бурам много сильнее и выражаются более явно. В ноябре 1900 года президент Крюгер посетил Францию и был принят на правительственном уровне. Когда же он в следующем месяце прибыл в Берлин, Вильгельм демонстративно отказался встретиться с ним. Популярности кайзера в стране это не способствовало; немецкая печать отреагировала кислыми комментариями. Позднее, когда в своем интервью «Дейли телеграф» кайзер подтвердил, что не сочувствовал бурам, его слова вызвали бурю возмущения в Германии, что, в свою очередь, едва не стоило ему трона. Отказываясь от контактов с бурами, кайзер охотно беседовал на военные темы с английскими дипломатами. Бригадир Уоллскурт Уотерс, который только что заступил в должность британского военного атташе в Берлине, вспоминает о разговоре с Вильгельмом. Кайзер дотошно расспрашивал дипломата о преимуществах новой защитной формы — хаки, которая была новинкой для армии.

Жена другого английского дипломата, Сьюзан Таунли, дама, которая, по ее собственному признанию, была в курсе всех берлинских сплетен, рассказывает удивительную историю: в одно прекрасное утро Вильгельм, преодолев слабое сопротивление служащих британского посольства, ворвался прямо в спальню посла, Фрэнка Ласкелля, чтобы ознакомить его с продуктом своего творчества — составленным им лично планом кампании, который наконец должен был принести англичанам победу над бурами. Сам посол, который за долгое время пребывания в Берлине уже научился воспринимать все стоически, был ошарашен. Таунли следующим образом передает его рассказ об этом эпизоде: «Представьте себе, я в постели, еще наполовину сплю, неумыт, небрит, раздет, не знаю, где халат и тапочки. В комнате духота, больше всего хочется ее проветрить, а как до окна добраться?» Достопочтенный джентльмен предложил незваному гостю сигарету, но тот отказался. «Он припечатал меня к подушке и разложил на одеяле какие-то листки и карты, которые принес с собой», — продолжал посол свой горестный рассказ. Каким-то образом ему удалось вынырнуть из постели, накинуть халат и распахнуть окно, но не тут-то было: «Кайзер заявил, что я простужусь, заставил меня снова улечься в постель и начал рассказывать свой план кампании». Закончив, он потребовал, чтобы посол немедленно отправил в Лондон принесенные им бумаги, встал и направился к выходу. Бедняга посол решил проводить его до ограды посольства — как был, в халате и тапочках. На Вильгельм-штрассе кайзера ожидал его телохранитель — в полной военной форме. Вильгельм, царственным жестом указав в сторону Ласкелля, произнес: «Ну и вид!» — и был таков.

При дворе был объявлен траур по случаю кончины великого герцога Веймарского, но 18 января 1901 года исполнялось двести лет Пруссии, и Вильгельм накануне великого дня объявил об окончании траура. Известный нам «Фестилауф» написал сценарий торжественного представления, которое должно было состояться в здании оперы. Празднества предполагалось продолжить, но 19-го пришло известие о серьезном ухудшении состояния здоровья королевы Виктории. Герцог Коннаут, прибывший в Берлин как официальный представитель Великобритании, был срочно вызван в Лондон. Кайзер заявил Ласкеллю, что он поедет вместе с Коннаутом: «Я уже приказал подготовить мой поезд, и мы поедем вместе. Я уже информировал принца Уэльского, попросив его сообщить для публики, что я еду не как кайзер, а как ближайший родственник, как внук». Вильгельм рассчитывал использовать визит для налаживания англо-германских отношений, но с британской стороны, надо сказать, его импровизированное решение не вызвало большого энтузиазма. Вильгельм считал, что воду мутит супруга Берти, ярая антипруссачка Александра, которая так и не простила Гогенцоллернам войны 1864 года. Свои мысли на этот счет кайзер выразил, как всегда, кратко и четко: «Опять эта чертова баба; мужика ей не хватает!»

Погода была солнечная, но море сильно штормило. Вильгельм телеграфировал Бюлову о своих ощущениях, разумеется, не самого приятного свойства: «Немногочисленные пассажиры все куда-то попрятались. Я шесть часов провел на палубе; свежий морской воздух — это все, что мой организм мог принять в себя; лучше так и не стало». Поезд прибыл на вокзал Виктория, и дверь купе открылась; какой-то, по выражению Вильгельма, «простой человек» снял шляпу и промолвил: «Спасибо, кайзер!» Принц Уэльский, прибывший для встречи почетного гостя в форме прусского офицера, тут же заметил: «Да, именно таково общее мнение. Мои соотечественники никогда не забудут того, что Вы с нами в этот час». В мемуарах Вильгельм с явной горечью прокомментировал это высказывание «дяди Берти»: «Забыли, и очень скоро!»

Берти хотел, чтобы на следующий день, перед поездкой в Портсмут, Вильгельм встретился с лордами Солсбери и Лэнсдауном. Кайзер отнесся к предложению со всей серьезностью: «Да сподобит меня Господь найти правильные мысли и слова и выразить их должным образом на благо обеих наших стран». Чемберлен, присутствовавший на беседе, заявил, что времена «блестящей изоляции» остались в прошлом и что Британия должна присоединиться либо к Тройственному союзу, либо к Франции с Россией. Он выразил надежду, что события будут развиваться по первому варианту. Вильгельм радостно сообщал Бюлову: «Итак, кажется, они будут действовать так, как это соответствует нашим пожеланиям».