Чтение онлайн

Несколько выбивались из общего ряда серьезные лекции по военной истории, которые читали полковник Густав фон Дикхут-Харрах и генерал-майор фон Фрейтаг-Лорингхофен. Хуже всего Мюллер, как всегда, чувствовал себя во время бесконечных вечерне-ночных бдений. Он тосковал по работе.

В Бергене во время посещения немецкой кирхи, окруженной захоронениями ганзейских купцов, Вильгельм через переводчика решил пообщаться с местными жителями. В разговоре он допустил ряд бестактностей, которые, разумеется, никак не повысили его популярности у норвежцев. Местный консул Конрад Моор каждый год устраивал обильные ужины для всей честной компании, вернее, для ее половины, другая насыщалась в отеле «Норге». Хюльзен сочинил по этому поводу стишок: «Одно заботит меня в море: буду есть у Моора или в „Норге“?» Каждый год кайзер повторял гостеприимному хозяину, что его красное вино лучше того, что хранится в императорских подвалах. В тот год, когда Мюллер в первый раз стал участником «северной экспедиции», его сосед по столу слегка толкнул его локтем: «Слушай-слушай: сейчас будет сказано насчет красного вина». Он не ошибся.

В 1905 году маршрут «северной экспедиции» отклонился от обычного: 24 июля императорская яхта бросила якорь севернее Стокгольма, в Бьерке. По другую сторону Ботнического залива располагалась российская провинция Финляндия. По словам Мольтке, который также находился на борту, вид у кайзера был «непроницаемо-таинственный». Тайна вскоре раскрылась. Всем было приказано переодеться в парадную форму: «Через два часа здесь будет царь». Оказалось, что Николай, находившийся на борту своей яхты «Полярная звезда», еще 18 июля связался с Вильгельмом и предложил устроить тайное свидание.

На следующее утро Вильгельм телеграфировал Бюлову, который в это время проводил свой долгий летний отпуск на острове Нордернай: «Только что мы с царем подписали договор… После подписания царь заключил меня в объятия». 26-го он изложил события более подробно:

«Усилия по нашему сближению увенчались успехом… На протяжении последних нескольких дней моя голова буквально раскалывалась от дум — как найти правильное соотношение между поддержанием интересов моей страны и приверженностью принципу монархической солидарности. В конце концов я вознес руки к небесам и вверил все воле Всевышнего. А потом еще произнес слова молитвы, сказанные стариком Дессау под Кессельдорфом… И я почувствовал чудесный прилив сил. Царь обнял меня и так крепко прижал к своей груди, как будто я его брат, и долго-долго не отрывал от меня своего благодарного лучистого взгляда».

Упомянутая молитва включала в себя следующий призыв: «Господи Боже, помоги мне, а если не хочешь помочь мне, по крайности не помогай негодяям, нашим врагам, а просто смотри сверху, как мы сражаемся. Аминь. Во имя Иисуса, марш-марш!» Врагами были французы и англичане. Словесная баталия с Никки происходила так. Прежде всего договорились, что никаких изменений в статусе Эльзас-Лотарингии не будет; Николай согласился с утверждением Вильгельма, что «дядя Берти» главный сеятель смуты. Далее последовал ужин на «Гогенцоллерне», во время которого последний лед растаял. Царь отбыл на свою яхту в три часа утра. На следующий день беседа началась с темы инцидента у Доггер-банки. Николай заявил: «Французы повели себя как последние мерзавцы, пошли на поводу у англичан. Мой союзник меня бросил». Тут Вильгельм произнес на латыни «каждому свое» и выдвинул предложение. «Как насчет одного маленького соглашения?» Проект был у него в кармане. Они вышли в отдельную каюту, где Вильгельм сумел убедить Николая поставить под ним свою подпись. Согласно позднейшему свидетельству Вильгельма, Николая и убеждать не пришлось: изучив документ, он воскликнул: «Это замечательно!» На это кайзер отозвался: «Не хочешь ли подписаться?» «Да, конечно, — ответил тот, добавив: — Ты единственный друг России во всем мире». Николай даже дал Вильгельму честное слово, что он не подпишет ничего, предложенного «дядей Берти». Вильгельм высказался, что царю следует предпринять что-то внутри страны, издать законоположения типа Великой хартии вольностей или «хабеас корпуса». По словам кайзера, это был «поворотный пункт в истории Европы» — Вильгельм, «наконец, освободил себя от жутких тисков Галло-России».

Мольтке выразил чувства многих: все выглядело волшебной сказкой. Уединенное тихое местечко стало свидетелем того, как русские преобразились: надменность сменилась изъявлениями благодарности. Бывший на борту Генрих фон Чиршки отметил, что царь был искренне рад заключению договора, предоставившего шанс на установление мирных отношений между обеими странами. Только год назад Мольтке услышал от Вильгельма характерную фразу: «На Россию лучше не нападать; это все равно что объявить войну целому континенту». До конца своих дней Вильгельм считал Бьерке крупнейшим достижением своей дипломатии — доказательством того, что миром можно управлять путем договоренностей между родственниками-монархами в разных странах, помимо всяких «пигмеев и кухарок». Достигнув 27 июля Пиллау, Вильгельм отправил Николаю послание, в котором содержались, в частности, следующие строки:

Вильгельм попутно выражал ту мысль, что к этому союзу можно будет привлечь и Японию и таким образом «удастся обуздать самомнение и наглость Англии, которая сейчас является ее (Японии) союзником. 24 июля 1905 года заложен краеугольный камень здания европейской политики, в этот день перевернута новая страница мировой истории, открывающая ту главу, главным содержанием которой будет мир и добрая воля между великими державами европейского континента, взаимного уважения, доверия и политики, основанной на осознании общности их интересов».

Правда, он отдавал себе отчет в том, что с Японией будут трудности: за столом переговоров она не проявит готовности расстаться с «плодами своих военных успехов». Тем не менее, по мнению Вильгельма, договор в Бьерке призван стать базой для создания в будущем «общего рынка»: к его ядру, которое будет состоять из России, Германии, Франции, Австрии и Италии, должны будут присоединиться Голландия, Бельгия, Дания, Швеция и Норвегия. «Мы будем в состоянии поддерживать порядок среди наших беспокойных соседей и в случае необходимости устанавливать мир даже с применением силы, если найдется какая-то держава, достаточно сумасбродная, чтобы его нарушить», — писал Вильгельм. Лишь для одной державы путь в это сообщество должен быть закрыт: «Если вновь использовать метафору о „брачном союзе“, то Марианна должна зарубить себе на носу, что она замужем за тобой, при случае (английский снова подвел кайзера: он написал — „в конечном счете“) может поприжиматься ко мне или одарить меня поцелуем, но только не шастать в спальню к этому островитянину-интригану, который только и мечтает всех залапать».

Проблема заключалась в том, что Вильгельм и, возможно, Николай были единственными, кто воспринял заключение договора с энтузиазмом. Гольштейн сумел найти копию прошлогоднего проекта и 21 июля послал его Бюлову в Нордернай, сопроводив его рекомендацией остановить кайзера, пока не поздно. Остановить его, как мы видели, не удалось: оба они недооценили серьезность замысла кайзера. Бюлов решил добиться отказа от договора, расширив его территориальные рамки. На эту идею его навел все тот же Гольштейн, усмотревший порок договора в том, что в случае начала войны между Германией и Великобританией Россия не будет обязана ударить по Индии; кроме того, после поражения в войне с Японией Россия вообще слишком слаба, чтобы представлять какую-либо пользу для Германии. 4 августа Бюлов пригрозил отставкой в случае, если договор сохранится в своем прежнем виде. Вильгельм выразил согласие распространить сферу его действия на весь земной шар. Его послание канцлеру примечательно во многих отношениях: там он пишет, как много он делал в прошлом, чтобы удовлетворить его пожелания, а потом буквально умоляет его остаться:

До поры до времени Бьеркский договор оставался в силе, но это был единственный успех кайзера. Во всех других областях, и кайзер осознавал это, политика его кабинета терпела провалы. Марокканский кризис не расколол Антанту, как это пророчил Бюлов; его конечный результат обнаружил дипломатическую изоляцию Германии. Гольштейн считал, что он сможет прорвать кольцо окружения, смыкавшееся вокруг Германии, но это оказалось легче сказать, чем сделать. Напротив, его действия толкали Британию в объятия врагов Германии. По словам баронессы фон Шпитцемберг, налицо «было самое тяжелое поражение германской политики со времени возникновения союза двух» — России и Франции. Германии нужны были сильные друзья, а она получила сильных противников. Начальник Генерального штаба Шлиффен сравнивал ситуацию, в которую попала Германия, с той, в которой находилась Пруссия накануне Семилетней войны, когда ее окружали страны, имевшие своей целью ее расчленение и раздел образовавшихся кусков между собой в качестве добычи.

Британский консул в Мюнхене Тауэр, имевший в августе беседу с Вильгельмом, следующим образом излагает ее содержание: «Кайзер говорил все время о союзах и политических комбинациях, попутно затронув свою любимую тему — о том, что он может создать комбинацию из Германии, Франции и России при исключении из нее Великобритании». Нервный, порывистый интеллект Вильгельма обратился к новой идее, снова речь шла о том, чтобы умаслить Францию. Не отдать ли Эльзас-Лотарингию с ее враждебно настроенным населением, а взамен аннексировать Бельгию? Бельгийцы всегда считали Францию своим главным врагом, но, если следовать плану, все переменится. Такого рода идеи были прямой провокацией по отношению к Англии, и Бюлову пришлось затратить немало сил, чтобы отговорить Вильгельма от этой провокации. В Англии были обеспокоены строительством германского военно-морского флота, предполагая, что Германия использует его для захвата британских колоний.