Чтение онлайн

– Иди ко мне, – повторяет он.

Мальчишка пожимает плечами и делает шаг вперед.

– Мы займемся этим прямо здесь, – говорит ему Дракс. – Прямо здесь и сейчас. Я не могу ждать.

Мальчик останавливается и качает головой.

– Нет, – возражает он, – лучше в шлюпочной мастерской.

Сумрак обширного двора идет ему, думает Дракс, придавая его смазливому облику черты мрачной и зловещей красоты. Сейчас мальчишка похож на языческого идола, на тотем, вырезанный из слоновой кости, на призрачный идеал, а не на живое существо.

– Интересно, ты и впрямь держишь меня за лоха? – спрашивает Дракс.

Мальчик на мгновение хмурится, а потом одаряет его кокетливой широкой улыбкой. Ничего нового, думает Дракс, все это уже случалось раньше, и случится еще не раз в другое время и в другом месте. Тело обладает утомительными и нудными привычками: его нужно кормить, мыть и опустошать содержимое кишечника.

Мальчик легонько касается его локтя и вновь кивает в ту сторону, куда им, по его разумению, надо идти. В шлюпочную мастерскую. В западню. Дракс слышит, как у них над головой пронзительно кричит чайка, подмечает тяжелый запах минеральной смолы и масляной краски, перевернутый звездный ковш Большой Медведицы. Схватив мальчишку за волосы, он наносит ему несколько ударов – два, три, четыре раза подряд, быстро и жестоко, без колебаний и сожалений – пока костяшки его пальцев не становятся темными и теплыми от крови и пока мальчик не обмякает в его руках, потеряв сознание. Он совсем худенький и костлявый и весит не больше терьера. Дракс поворачивает его к себе спиной и сдергивает штаны. Акт не приносит ему ни удовольствия, ни облегчения, отчего он лишь свирепеет еще сильнее. Обманным путем его лишили чего-то живого и безымянного, но оттого не менее реального.

Тяжелые свинцовые тучи закрывают дурацкую луну. Откуда-то доносится грохот тележных колес с железным ободом и безумное мяуканье ошалевшей от течки кошки. Дракс быстро проделывает необходимые манипуляции: одно движение следует за другим, точные и бесстрастные, словно у машины, но не механические. Он впивается в окружающий мир зубами, словно собака в кость, – ничто не остается непонятным и недосказанным, как ничто не мешает ему утолить свою грубую и сумрачную жажду. Негритенок перестал быть тем, кем был совсем еще недавно. Он куда-то исчез, растворился, и на его месте возникло нечто совсем иное. Двор превратился в средоточие злой и черной магии и кровавых превращений, а Генри Дракс ощущает себя страшным и нечестивым колдуном-созидателем.

После того как он тридцать лет расхаживает по квартердеку [7] , Браунли полагает себя знатоком человеческой природы, но этот новенький тип Самнер, этот доктор Пэдди [8] , прибывший к нему прямиком из мятежного Пенджаба [9] , и впрямь крепкий орешек. Невысокий, с мелкими чертами узкого лица и написанным на нем раздражающе вопросительным выражением, он сильно прихрамывает и разговаривает на каком-то варварском диалекте английского; тем не менее, невзирая на свои столь многочисленные и явные недостатки, Браунли не покидает стойкое убеждение, что он ему подойдет. Есть нечто такое в неуклюжести и равнодушии молодого человека, его умственных способностях и подчеркнутом стремлении не выглядеть угодливым, что представляется Браунли странно притягательным, быть может, еще и потому, что повадками он напоминает ему себя самого в годы беззаботной молодости.

– Ну, так что там случилось с вашей ногой? – небрежно интересуется Браунли, поощрительно покачивая собственной лодыжкой. Они расположились в капитанской каюте «Добровольца», потягивая бренди и обсуждая предстоящее плавание.

– Мушкетная пуля сипаев [10] , – поясняет Самнер. – Угодила прямиком мне в голень.

– Это случилось в Дели? После осады?

Самнер согласно кивает головой.

– В первый же день штурма, близ Кашмирских ворот [11] .

Браунли выразительно закатывает глаза и восхищенно присвистывает:

– Вы видели, как убили Николсона [12] ?

– Нет, но я видел его тело. На горном кряже.

– Выдающийся был человек, этот Николсон. Настоящий герой. Говорят, что черномазые поклонялись ему, как какому-нибудь божеству.

Самнер в ответ лишь пожимает плечами.

– У него был телохранитель-пуштун [13] . Здоровенный малый по имени Хан. Спал у входа в его палатку, чтобы защищать его. Ходили слухи, что они были еще и любовниками.

Браунли качает головой и улыбается. О Джоне Николсоне в лондонской «Таймс» он прочел все: о том, как тот вел своих людей маршем по дьявольской жаре и даже не вспотел и ни разу не попросил воды, или о том, как однажды одним ударом своей могучей сабли разрубил мятежника-сипая напополам. Если бы не такие люди, как Николсон, – несгибаемые, суровые и жестокие при необходимости, – империя, по мнению Браунли, развалилась бы еще много лет назад. А не будь империи, кто покупал бы ворвань и китовый ус?

– Зависть, – говорит он. – И ожесточение. Николсон – настоящий герой, чрезмерно жестокий иногда, судя по тому, что я слышал, но чего еще можно было ожидать?

– Я видел, как однажды он повесил человека только за то, что решил, будто тот улыбнулся ему, а ведь бедолага и не помышлял ни о чем подобном.

– Следует сразу же провести черту, Самнер, – убежденно заявляет Браунли. – Необходимо соблюдать стандарты цивилизованного мира. Что поделать, иногда приходится тушить пожар огнем. В конце концов, черномазые убивали женщин и детей, насиловали их, перерезали им тоненькие горлышки. Подобные вещи заслуживают справедливого возмездия.

Самнер согласно кивает и опускает взгляд на свои серые брюки, выцветшие на коленях, и нечищеные короткие сапожки по щиколотку. А Браунли спрашивает себя, что собой представляет его новый судовой врач, кто он – циник или сентиментальный человек либо (если такое вообще возможно) и то, и другое понемножку?

– Да, чего-чего, а такого добра там было навалом, – заявляет Самнер, с улыбкой поворачиваясь к нему. – Недостатка в справедливом возмездии не было. Да, ничуть.

– Ну, и почему же вы уехали из Индии? – интересуется Браунли, устраиваясь поудобнее на скамье с мягкой обивкой. – Почему уволились из 61-го полка? Из-за ранения?

– Нет, конечно, Боже упаси. Оно принесло мне почет и уважение.

– Тогда почему?

– На меня вдруг свалилась куча денег. Шесть месяцев тому мой дядя Донал скоропостижно скончался и оставил мне свою молочную ферму в Мейо – пятьдесят акров, коровы и маслобойня. Она стоит, по меньшей мере, тысячу гиней, и наверняка даже больше, так что я мог бы купить себе уютный славный домик где-нибудь в Центральных графствах Англии, а заодно и небольшую респектабельную практику в каком-нибудь тихом, но состоятельном местечке: Богноре, Гастингсе, может быть, Скарборо. Видите ли, мне нравится дышать соленым воздухом, а еще я очень люблю неспешные пешие прогулки.

Браунли питает самые серьезные сомнения относительно того, что достопочтенные вдовы Скарборо, Богнора или Гастингса доверят лечение своих недугов какому-то чужаку-недомерку, но он предпочитает оставить свое мнение при себе.

– Ну, и что же вы тогда делаете здесь, сидя рядом со мной, – вместо этого любопытствует он, – на гренландском китобойном судне? Я имею в виду, столь выдающийся ирландский землевладелец, как вы?

Его сарказм вызывает у Самнера улыбку, но доктор лишь почесывает нос.