Последний мужчина на Земле
Шрифт:
– Может, это уж слишком? – осторожно заметила она в сторону редактора, которая стояла и курила, гладя в окно. – Может, надо как-то вмешаться?
Та пожала плечами, всем своим видом, даже не поворачиваясь, показывая, что она с этим никак не согласна, но дело ее – тридцатидвухлетней, разведенной и, прямо сказать, не слишком уж привлекательной Лизы Агафоновой, пусть делает что хочет.
Это всегда и подводило Лизу – она слишком робко заявляла о себе, и поэтому ее никто никогда не поддерживал, а иногда доставалось и самой. От тех же хулиганов.
Вторая же, та, что курила в окно, думала сейчас совсем о другом. О том, что у нее никогда не было детей. А теперь, скорее всего, и не будет. Она, взятая сюда по протекции Катьки, которая была ее родственницей, также была и мусульманкой. Как и ее муж. Она беременела много раз, но всякий раз оказывалось, что это были девочки. И муж заставлял ее делать аборты всякий раз, как это узнавалось. А узнавал он всегда. Потому что сам был врачом. И все контакты в городе у него были схвачены по этой части. Она много раз думала, как это только этот ублюдочный козел мог вообще помыслить в свое время стать врачом. Теперь его не было. Как и ее отца, который довлел над ней всю ее сознательную жизнь. Их обоих она ненавидела и боялась. Ее работа на телевидении была первым шагом к свободе. Они, конечно же, все были против. Но она не собиралась сдаваться, пусть и ценой жизни. Сначала делала все украдкой. Однажды она прочитала нашумевшую книгу о той мусульманке, которую пытались сжечь родственники и даже пыталась отравить собственная мать, только за то, что она лишилась девственности до свадьбы. Именно после прочтения этой книги ненависть взорвалась в ней красным грибом – с такой силой, что она твердо решила убить мужа. И сделать это с особой тщательностью, чтобы комар носа не подточил. Ибо развестись ей, конечно же, не позволил бы никто и никогда, сколько бы ей ни было лет. Кончить жизнь самоубийством, – это да, это пожалуйста – а вот развестись и попытаться хоть немного пожить нормальной жизнью – это нет. Не на тех нарвалась, красавица.
Но потом он исчез. И разом исчезли все проблемы. И нет – она нисколько не горевала его уходу. И не только его, а и вообще всех мужчин в частности. Пропадите вы все пропадом!
Оператор подошла к ней и положила руку ей на плечо. Она этого даже не заметила. Шел второй месяц БЕЗ
Глава 6. В Кремле
Они летели над городом, в котором ему никогда не приходилось бывать. Сам не зная почему, он воспринимал его как живого розово-серого монстра, который равнодушно заглатывает в себя и изрыгает обратно всех, кто только пожелает сам быть переработанным на блевотину. А вот теперь он сидел и смотрел на московские огни из окна вертолета. Никогда в своей жизни не думал он, что попадет сюда так странно… ну в крайнем случае, в купейном вагоне поезда, если не жалко будет лишней тысячи рублей. А теперь он – последний мужчина на земле, и его везут неизвестно куда, в ночи, и он не может видеть собравшуюся внизу огромную толпу, и все они смотрят вверх, глядя на огоньки вертолета, слыша стрекочущий звук лопастей, зная, кто и зачем это летит, но пока не зная, или только догадываясь – куда. Не знает он и то, что метро прекратило работу, потому что ни одна женщина раньше не допускалась к управлению подземными поездами. И теперь, когда работницы метро и водители трамваев в спешке обучались, всему городскому населению, около десяти миллионов, приходилось путешествовать на машине. И были пробки. И были страшные аварии. Ибо за руль машины мужа или любовника теперь сели все, кому не лень, а кому в такой суматохе было до проверки документов и прав? Они все еще торопились в свои красивые офисы со сплит-системой, чтобы усесться за мониторы, подсчитывая никому уже не нужные цифры, чтобы включать радио, из которого вместе с последними хитами Мадонны и Рианны давно звучали призывы «встать к станку». Ибо запасы продовольствия постепенно исчезали, а кормить оставшуюся половину населения Земли было нужно. Притом срочно. Желудок ведь не ждет. Пока еще призывы были добровольными. Так что офисные сотрудницы, чьим трудом всю жизнь было кликанье мыши, подбивание баланса и поиск туфлей в ТЦ «Европейский», воспринимали новую жизнь с весьма смешанными чувствами. Им стало тяжелее жить – и однозначно вскоре жизнь собиралась стать еще хуже. Кто, кто будет убирать и печь хлеб (ну ладно, печет пусть хлебопечка Ровента), ловить красную рыбу к их столу, добывать уголь и электричество? Кто будет таскать сумки от дверей супермаркета до багажника, в конце-то концов? А кто теперь будет покупать шубки? Ах, хотя теперь это все так неважно… кто же будет действительно зарабатывать? И офисные женщины, девушки и бабушки с тоской вспоминали недавнее время. Своих котиков, зайчиков и пузиков.
В Москве были самые большие в России запасы еды и алкоголя. Провинция это хорошо понимала. И как никогда актуальным было это слово сейчас – понаехали. Ажиотаж был в ночных клубах, и московский воздух огласился звуками пьяных песен, исполняемых как москвичками, так и не очень; они высыпали на улицы с бутылками шампанского в руках, каждую ночь, без праздников и выходных, и это было несколько необычное зрелище даже для ко всему привыкшей и равнодушной столицы. Оказалось, и эти улицы, видевшие последнего русского царя и последнего президента несуществующей более страны, еще можно чем-то удивить. Они напивались и заблевывали улицы. И не всегда находился кто-то, кто мог убирать блевотину. И она высыхала и подтаивала вместе со снегом.
Но он ничего этого не видел, потому что уже стемнело.
Женщина за штурвалом вертолета пока что с ним не говорила, возможно, потому, что и у нее перед глазами стояла эта картинка – может, отдельными дергаными кадрами, как у него в голове, а может, замедленно или, наоборот, убыстренно, как в драмах или комедиях. Но руки у нее не тряслись. Видимо, подумал он машинально, она служит в армии и много уже чего насмотрелась за эти месяцы. (она действительно служила в армии, а еще и ко всему – в полиции, ведь рук теперь везде не хватало, и за некоторое время ей пришлось повидать некоторое количество выцарапанных с мясом глаз и порезанных маникюрными ножничками глоток… сломанных длинных пальчиков с наращенными ногтями… так что в общем-то, смерть мэра не очень задела тонкие струны ее души, она даже успела подумать, что умерла Анна Сергеевна очень даже легко и совсем не мучилась… но последний мужчина на земле этого не знал).
Все-таки она заговорила первой – уж очень было любопытно.
– Откуда ты такой взялся?
– Оттуда.
– А чего грубый какой?
– Ничего.
– Ну чего ты теперь, зациклишься на том, что ты видел? Ты же мужик! Хочу сообщить тебе новость – это не первый, не единственный и не последний случай – если ничего в ближайшее время не изменится. А ничего, если хочешь знать мое мнение, не изменится.
– Я просто, видимо, не в курсе, как у вас тут все. Каждый день кого-то с крыши скидывают? Тем более начальство? – серьезно спросил он.
– Ну, каждый не каждый, а убийств и самоубийств просто волна. Я не знаю, с чем это сравнить. Насколько я знаю историю, такого никогда и нигде не было. Девки просто сходят с ума… ну… некоторые. Да-да. Психушки переполнены. А что начальство убили… ну что начальство….? Значит – такое начальство. Сейчас разговоры короткие. Это все только думают, что женщины дипломаты, а на самом деле… Ну, ты знаешь. Не маленький. Жестокие мы.
Она сверилась с навигатором.
– Но почему они это сделали? Что она им сделала? – спросил он.
– Дурень, что ли? – скривилась она. – Ты серьезно спросил или как? А то ты не знаешь, как, зачем и почему. Как это бывает… они хотели оставить тебя себе… так сказать, для внутреннего пользования…
У него по спине побежали мурашки, хоть это и был тот ответ, которого он ожидал, это было сказано с таким же спокойствием, с каким она говорила об этой недавно увиденной им сцене. Он не был тепличным мальчиком, однажды в драке, в которой он тоже участвовал, убили одного его друга, но это была оправданная агрессия, это были мужчины. А тут… можно сказать, ни за что ни про что…
Хотя нет. Она была на сто процентов права. И если бы он не успел залезть в вертолёт, еще и не известно, где и как бы он закончил свои дни.
– Ну, понимаешь… – продолжала она. – …молодые… неразумные… кровь играет… так что ты хотел… представь, они знают, что есть мужчина, мужик, с настоящим живым теплым… ну, ты понимаешь… а гормоны-то играют, никакой вибратор тебя не заменит.
Он покосился на нее и покачал головой. Что, если и она вдруг захочет оставить его для «внутреннего пользования»? Нет, это, конечно, дико смешная мысль, потому что он же не будет сопротивляться, но просто вся эта ситуация сама по себе дикая, настолько, что появляются такие мысли – вот например она захочет оставить его себе, вдруг, и он начинает с ней драться…. Ха! А если она еще и сделает его, вот будет позор-то – какая-то она уж очень накачанная, хоть и толстая, наверняка проводит в спортзале полно времени, – не меньше пары часов в день, это точно – а он, хоть и ходил в школе в секцию карате, явно не умеет ничего, ну может только случайно сломать нос гопника вечером после пьянки у подъезда.
Ладно…
Чтобы как-то отвлечься, он стал смотреть вниз. Под ними лежала ночная Москва. Это было потрясающе красиво – сотни тысяч огней, река, отливающая золотым в вечернем свете, дома-свечки и шпили высоток – горы стекла, железа и бетона. Где-то люди. Сколько же он упустил, ни разу не побывав в таком месте! Постойте-ка. Только кажется, или огоньков должно быть больше? Ему и в голову не приходило, как он прав, ибо того, что представлял из себя этот город раньше, он уже никогда не увидит. Потому что когда-то это были не сотни тысяч огней, а миллионы. И многие окна погасли навсегда… мир изменился безвозвратно, и всем теперь управляют те, кто в большинстве своем не был создан для управления – вообще не был создан для чего-то, кроме каблуков, кафе и перелистывания глянцевых журналов.
Москва была сверкающей и равнодушной. Где-то там спали люди… может, и не спали… наверняка нет… ведь его появление наделало шума. Интересно, видят ли они сейчас меня, подумал он.
– А куда мы? – спросил он, не отрывая взгляд от панорамы внизу. Пытался что-то узнать, но ничего не узнавалось. Во рту был мерзкий вкус блевотины.
– В Кремль, куда же еще, – усмехнулась девушка.
– В Кремль? Ого-го!
– Жить там теперь будешь. Будешь президентом планеты! Ха-ха-ха!
Он нервно засмеялся вместе с ней. Скорее всего, она обязана ничего ему не говорить либо просто ничего не знает. Ладно, это, впрочем, очень скоро выяснится. А вот то, что происходит что-то очень странное, и все идет не так, как должно быть – это ему очень и очень не понравилось. Как бы ни были и ни будут приветливы и добры женщины вокруг, он чувствовал какую-то полосу отчуждения. Словно он был вообще первым человеком на свете – ну, кем-то вроде Адама, вынужденного впервые в жизни идти из пещеры добывать себе пропитание – охотиться на мамонта и разжигать костер.