Чтение онлайн

Опомнившись, Авдотья принялась готовить сыну ужин. Подоила корову, достала из кадки капусты и огурцов, поставила на стол чугунок с картошкой. А Феня все примеряла пальто — поднимала и опускала кроличий воротник, снимала и вновь надевала поясок. Ванюшка тем временем умылся и, вытираясь полотенцем, недовольно сказал Фене:

— Ты что там вертишься перед зеркалом, ровно сорока на колу? Забыла свои обязанности?

— Знаю, знаю, сейчас, — отозвалась она и, сбросив пальтишко, направилась к двери.

— Только лишнего не болтай. Сам скажу что надо, — предупредил он сестренку.

Когда стол был накрыт, прибежала Феня и что-то тайком шепнула на ухо Ванюшке. Тот хлебнул второпях парного молока и сказал матери, чуть краснея:

— Ты знаешь, мамань, я поужинал в Волчьей Бурле — не хочу ни капельки. Пусть все так стоит до утра. Приеду — позавтракаю…

Мать покачала головой:

— Последнюю ночку не хочешь побыть дома…

Этого упрека Ванюшка уже не слышал — выбежал пулей из сенок, сел в машину и помчался за околицу. Там у калинового куста его ожидала веселая, улыбающаяся Люба. Она была в розовом платье с белым пояском. На лбу шевелились от ветра золотистые кудряшки. Завидев Ванюшку, она вся засветилась, на левой щеке появилась ямочка, которая так нравилась Ванюшке.

Они поехали вдоль берега Шилки к Жигуровскому бугру. Шилка будто дремала в тот тихий сентябрьский вечер. Солнце едва скрылось за высоким сосняком, было еще совсем светло. Вечерняя заря светила вполнеба, золотила снизу сиреневые облака, заливала малиновым светом зеркальную гладь воды. Вдоль берега реки желтели нарядные березы, таращились оранжевые осины, а над ними величественно поднимались густо-зеленые лиственницы.

Ванюшка решил пока не говорить Любе о предстоящей разлуке, чтобы не испортить такой расчудесный вечер. Зачем печалиться прежде времени, когда вокруг такая дивная красота?

— Сударыня, как прикажете вас прокатить — с ветерком или потише?

— С ветерком! — пропела в ответ Люба и, засмеявшись, тихонько добавила: — Только потише…

От быстрой езды у нее захватило дух, и она вцепилась обеими руками в его плечо. С левой стороны бежали навстречу придорожные кусты, летели в глаза красные рябиновые кисти, возникали и тут же исчезали высокие, гордые кедры. А справа, на том берегу, виднелись темно-зеленые сосны, будто купались в малиновых водах Шилки, опрокинувшись вниз кудрявыми вершинами.

Дорога поднималась все выше. Несколько минут спустя они были на вершине Жигуровского бугра. Это самое высокое место над Шилкой. Здесь, как рассказывают старики, партизанский отряд Степана Жигурова вел когда-то смертный бой с бандитами атамана Семенова. Семеновцы держались крепко. У них были пулеметы и даже пушка, но Жигуров все-таки обхитрил их: послал своего помощника Краснокутова с группой конников ударить по ним со стороны Ольховки, а сам налетел главными силами с фланга и сбросил всю свору в Шилку.

С тех пор это приметное место над Шилкой называют Жигуровским бугром. Здесь не осталось никаких следов от давнего боя. По весне цветут яркие жарки да густой багульник, а осенью все вокруг усыпано багровыми, желтыми, коричневыми листьями.

Тихо было на бугре в тот памятный вечер. Бугор молчал, будто силился вспомнить былое. Отсюда вся местность открывалась как на ладони. Вдали виднеется Ольховка; у самых огородов поблескивает Шилка. А за деревней зеленеют на взгорье густые леса. Вправо от деревни простирается гладкая желтая равнина — ольховские пашни; над равниной возвышаются едва заметные бугорки — это курганы, там когда-то была пашня Ермаковых. Вдоль реки тянутся густые камыши, зеркальные плесы — богатые рыбные и охотничьи угодья.

— Как здесь хорошо! Петь хочется! — сказала Люба.

Лицо у нее от волнения разрумянилось, на плечах развевались мягкие золотистые локоны, на лбу от легкого ветерка трепыхались светлые кудряшки.

Они бродили по усыпанной листьями тропе. Люба собирала крупные опавшие листья. Один приколола, как брошку, к платью. Сначала рассмеялась, потом притихла. «Не почуяла ли, что я приехал прощаться?» — подумал Ванюшка и решил развлечь свою подругу.

— Давай разведем костер, — предложил он.

— Давай, — охотно согласилась Люба, и они принялись собирать сухие сучья.

Весело загорелся костер. Повеяло горьковатым дымком. Ванюшка притащил сухую валежину, и они сели на нее у самого костра. Долго молчали, поглядывая ни красные огоньки пламени, потом он сказал:

— Узнал бы твой Женька, что ты со мной путешествуешь, — всыпал бы он тебе.

— С каких это пор он стал мой? — звонко засмеялась Люба. И с деланным сожалением добавила: — Женьку теперь не догнать: в техникум поступил. А я что? Колхозная табельщица.

— Жалеешь, что отстала от него? — спросил Иван.

— Как не пожалеть такого вежливого да обходительного? Ходит за мной и пушинки сдувает. Не то что некоторые…

— Ну что же, если парень стоящий — догнать надо. Чо назад-то пятиться?

— Ох и злюка ты, Ванька, как Шарик ваш, — засмеялась Люба и весело запела:

Потом столкнула Ванюшку с валежины и бросилась бежать, звонко крикнув:

— Догоняй!

Ванюшка кинулся за ней. Спуск с бугра к Шилке некрутой, почти незаметный. Люба бежала как быстроногая лань, и догнать ее было нелегко. Сначала Ванюшка бежал по тропинке, но вскоре понял по шелесту опавшей листвы, что беглянка улизнула влево. Пробежав с полкилометра по густому орешнику, остановился и, услышав внизу шорох листьев, повернул к реке.

Он догнал ее на самом берегу Шилки, подхватил на руки и стал кружить. Люба вырывалась, трепала его за чуб и все приговаривала:

— Ох и медведь! Ты же раздавишь меня своими лапищами!

— Такой уж есть, каким уродился. Пушинки сдувать не гожусь, — съязвил Иван, играя серыми глазами.

— А ты не гордись этим. Что тут хорошего? Где уж тебе пушинки сдувать! Тебе не только меня, родную мать с сестренкой не жалко. Бросил всех и подался в Волчью Бурлу. Глаз по месяцу не кажешь.

— Это верно, Люба, бродяга я. Одним словом — бегляк, — согласился Ванюшка. — А теперь еще дальше подамся. Годика на два закачусь.

— Это куда же? — испуганно спросила Любка.

— Сам не знаю пока, — ответил Ванюшка. Он опустил ее с рук на темный прибрежный камень и, сев возле нее на коряжину, вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб. — Пора мне, однако, признаться, зачем приехал. Прощаться я приехал, Люба. В армию ухожу.