Чтение онлайн

Положив на стол кий и тем давая понять, что игра окончена, Радомский вытер платком вспотевшее лицо.

— Господа, — заявил он, натянуто улыбаясь, — вы знаете, кто у меня сегодня выиграл?

Он небрежно кивнул на Русевича.

— Вы думаете, этот чурбан? Сегодня у меня выиграл самый непобедимый чемпион… — он сделал паузу, — Господин Коньяк!

Все дружно засмеялись.

Повернувшись к Русевичу, штурмбаннфюрер смерил его взглядом.

— Что же ты стоишь? Или ждешь награды? Пошел!

Сложив за спиной руки и глядя в пол (только так разрешалось держаться при начальстве), Русевич прошел через зал напряженным, коротким, лагерным шагом. В тягостной тишине он слышал только стук своих стоптанных каблуков и еще какой-то низкий, тоскливый звук: это в оконной раме лихорадило треснувшее от мороза стекло.

На мгновение ему показалось, будто в этом зале, наполненном приторным запахом духов и вика, он был совершенно один, и это необычное одиночество среди такого количества людей вдруг стало невыносимо жутким… Но вот и дверь, и он проходит в соседнюю комнату — за нею выход в коридор, — но… что это? Оконные стекла со звоном сыпятся к его ногам, падает штукатурка, огромный шелковый абажур мечется под потолком из стороны в сторону. Где-то очень близко, словно у самого окна, дробно и отрывисто гремит очередь автомата, глухо рвется граната, яростно лают сторожевые псы, слышны какие-то крики, и весь этот внезапный ночной переполох вдруг покрывает тревожный и тоскливый вой сирены.

Николай оглядывается и успевает запомнить бледные лица офицеров и их дам — меловые пятна, но не лица… Почему же по сигналу тревоги, на этот истерический вопль сирены, никто из офицеров не спешит, никто не бросается к выходу? В сознании Николая эти томительно долгие секунды запечатлеваются, как остановившийся кинокадр. Необычная и страшная в своей нелепости картина: вот маленький Гедике приподнял руку и замер, не закончив какую-то фразу… На лице его замерла усмешка… Сбычившись и растопырив пальцы вскинутых рук, будто парализованный, застыл Радомский… Надменный Эрлингер прижался спиной к стене, и резкий горбоносый профиль его казался вылепленным из глины. Пышная дамочка, вся в побрякушках, жеманно присела и точно окаменела в этой странной позе…

Из коридора, громыхая по ступенькам, в первую комнату вбежал запорошенный снегом рослый лейтенант. Он щелкнул каблуками и испуганно выкрикнул:

— Они бежали… Пытались бежать!..

Пауль Радомский сразу же пришел в себя и стремительно метнулся к офицеру.

— Кто?.. Когда?!.

Вытянув руки по швам, офицер доложил:

— Четвертый сектор… К нему подкрались партизаны…

Радомский рассвирепел:

— Они схвачены? Да говори же скорее, болван! Партизаны схвачены?

— Один тяжело ранен… — испуганно отвечал офицер, — кажется убит. Но…

Эрлингер широко шагнул вперед и стал рядом с Радомским.

— Что значит «но»? Говорите!

— Несколько заключенных успели бежать… Начата облава. Партизаны хорошо вооружены.

— Старшего дежурного по лагерю — под арест! — хрипло закричал Радомский. — Мерзавец! Я вытяну из него жилы!..

За дверью послышались говор и шаги. Показалась спина, блеснул погон, еще один погон… Четыре эсесовца, скользя на ступеньках, внесли какой-то длинный тюк. Они опустили его на пол, выпрямились и одновременно козырнули. В этом обмякшем тюке Николай успел рассмотреть очертания человеческого тела.

— Обыскать, — приказал Радомский.

Офицер снова щелкнул каблуками, обветренное лицо его было багрово-синим.

В суматохе все забыли о Русевиче. Он стоял в углу коридора, наблюдая за эсесовцами, обыскивавшими убитого.

Быть может, не больше двух-трех секунд Русевич видел неподвижное лицо партизана. Но этого было достаточно. Он узнал Дремина.

Заветная мечта фрау Нелли, наконец-то, сбывалась. Она уезжала на Запад… Казалось бы, для нее не имело смысла покидать Киев в самом начале 1943 года, когда фашистское радио чуть ли не ежечасно возвещало о новых грандиозных победах немецкого оружия, когда газеты оккупантов пестрели астрономическими цифрами русских потерь, а доктор Геббельс (в который уже раз!) торжественно сообщал, что фактически советские армии больше не существуют. Но у всех на устах был Сталинград, печать траура лежала на лицах немцев — поэтому их победные клики никого не могли обмануть.

Неля уезжала. Наиболее надежным из всех ее новых друзей и знакомых оказался шеф. Он сказал ей по секрету, что больше не верит ни радио, ни газетам, ни сводкам, а верит только тому, что видит сам. Он видел бесконечные санитарные автоколонны — груды обмороженных и раненых немецких солдат, разбитые танки на платформах, исковерканные «Юнкерсы» и «Мессершмитты», с крестами на печально поникших, переломанных крыльях.

Возможно, он задержался бы еще на некоторое время на этой щедрой украинской земле, где так легко было делать деньги, где каждая буханка хлеба, спущенная на черный рынок, приносила две и три тысячи процентов прибыли… Возможно, он подыскал бы доброе поместье, завел бы обширное хозяйство — коровники, свинарники, птичники, пасеки — и снова делал бы деньги, живя припеваючи и разъезжая в гости к помещикам-соседям. Но злые украинские «хлопы» охотились на приезжих помещиков, как на зайцев, а у господина Шмидта не было ни малейшего желания получить где-нибудь на проселочной дороге заряд дроби в спину или пониже спины.

Кроме того, он видел, что крупные тузы-землевладельцы, прибывшие на Украину для хозяйственного освоения этих «диких» просторов, потолкавшись в Киеве, незаметно убирались в фатерлянд. Кому другому, а им-то хорошо был известен прогноз военной погоды на завтрашний день.

Прежде чем сообщить Неле о предстоящем отъезде, господин Шмидт побрился, надушился и надел новый костюм. Можно было подумать, будто он собирался к венцу. Он сказал:

— Моя милая крошка. Есть такое хорошее слово — драп. Мы будем делать откровенный, как говорят русские, «драп» в Германию…

Она сразу поняла и тотчас согласилась. После того, как их квартира сгорела до тла и в огне пожара зажарился Кухар, Неля окончательно утратила покой. Она опасалась показываться на улице. В каждом прохожем она подозревала партизана. Тень мщения неуловимо следовала за ней. Получить пропуск в Германию оказалось не так-то просто. Однако в жизни случаются счастливые неожиданности, и этой неожиданностью для Нели оказался Корж.

Странно, что в процессе следствия Неля почти не вспоминала о нем: она была уверена, что ни Русевич, ни его друзья не доверяли Коржу — он был слишком самовлюблен и болтлив. Когда в числе других спортсменов и он был арестован, следователь Кутмайстер сказал:

— Тряпка. Думает только о себе. И потом он ничего не знает. Он и рад был бы раскрыться, да ему нечего раскрывать.

Но Неля помнила о Корже, она даже попросила свидания с ним.

Завидев ее в комнате следователя, Корж затрепетал. В его запавших глазах промелькнула надежда.

Разговор длился недолго.

Она обещала ему немедленное освобождение. Он пытался целовать ей руки и подписал протокол, почти не читая его, нисколько не вникая в смысл. Эти два слова — «немедленное освобождение» — как будто и ослепили и оглушили его.

Радомский был доволен. Он поздравил Нелю с победой и сказал, что поможет ей получить пропуск.

Пожар не особенно обескуражил шефа: сгорела только квартира — мебель, платья Нели, ковры. Что касается его сбережений, шеф был достаточно предусмотрителен: деньги и ценности он хранил в сейфе — к ним не притронулся огонь.

Собираясь в далекий путь, они не обременяли себя громоздкими вещами. Два чемоданчика — и только. Но эти чемоданчики стоили не менее двухсот тысяч марок — весь «урожай» господина Шмидта, собранный на украинской земле. Чтобы не рисковать своими ценностями, мало ли может встретиться в дороге жадных бродяг, Неля упаковала их и спрятала на самое дно чемодана. Человек опытный, господин Шмидт специально подобрал очень неказистые чемоданы и посоветовал Неле одеться попроще. Сам он надел военную шинель и ушанку, перекинул через плечо ремень от планшета — и стал походить на важный полувоенный чин, каких много в то время разъезжало по немецким тылам.