Чтение онлайн

Мой телефон вибрирует. Это Калверсон.

– Да, детектив?

– Ты как, Генри?

– А, – отзываюсь я, – нормально.

Вояки пропали с экрана, на их месте реклама – непристойно ухмыляющийся тип на фоне пирамиды консервов.

Калверсон перечисляет, что успели узнать. Теодор Гомперс сидел в кабинете с бутылкой, говорит, что услышал выстрел в 2:15. Однако, по его признанию, был сильно пьян и только через несколько минут пошел смотреть, что за шум, а потом еще довольно долго добирался до кладовой, где и нашел тело Наоми. В полицию он позвонил в 2:26.

– А другие сотрудники?

– Когда это случилось, никого не было, кроме Гомперса. У него сейчас работают три человека, и все были на перерыве. Обедали в «Барли-хаус».

– Не повезло.

– Да уж.

Я складываю тетради стопкой, разбираю и перекладываю в прямоугольник, устраиваю крепостную стену вокруг чашки с кофе. Калверсон собирается отдать пулю на баллистическую экспертизу. Есть зыбкий шанс – полшанса, как он говорит, – что пистолет куплен легально до «Акта», и мы сумеем установить владельца. Краем глаза я вижу, как бородач в мотоциклетной куртке подбирает яичный желток коркой. Тип из рекламы с презрением отбрасывает в угол консервные банки и демонстрирует вакуумную упаковку, насыпает миску клубники из блестящего пакетика. Макконнелл, продолжает Калверсон, обошла все здание Уотервест, все четыре офисных этажа. Половина помещений пустует, в остальных ничего особенного не видели и не слышали. Всем плевать. Старик охранник не заметил никого незнакомого, но есть еще два запасных выхода, один ведет прямо на черную лестницу, а камера наблюдения давно пропала.

Новые улики. Новые загадки. Новые факты.

Я таращусь на экран, где некто высыпает коробку черники в воронку и включает блендер. Мой сосед одобрительно присвистывает.

– А что с… – начинаю я и замираю. Сижу, обхватив голову руками.

Прямо сейчас, сию секунду, мне надо решить: уехать из города на север, в Мэйн, найти дом в бухте Каско-бэй, засесть там со служебным оружием и ждать, глядя в окно, или остаться здесь, продолжать работу над делом. Над моими делами.

– Пэлас? – окликает Калверсон.

– Папки, – я откашливаюсь. Сажусь прямо, затыкаю пальцем свободное ухо, отгораживаясь от телевизора, от мерзкой музыки. Тянусь к тетрадкам. – Что с папками?

– Ах да, папки, – повторяет за мной Калверсон. – Чрезвычайно услужливый мистер Гомперс говорит, что на этом фронте мы, метафорически выражаясь, увязли. Он только заглянул в шкаф и сразу сказал, что отсутствует около трех десятков дел, но, каких именно, вспомнить не может, и кто над ними работал, тоже. От компьютеров они отказались с января, а копий не существует.

– Не повезло, – вздыхаю я. Достаю ручку и записываю, все записываю.

– Завтра попробую отыскать друзей и родных нашей Эддс, сообщу печальное известие и выясню, не знают ли они чего.

– Этим займусь я, – говорю я.

– Да?

– Точно.

– Уверен?

– Я об этом позабочусь.

Я прячу телефон, собираю тетрадки, одну за другой запихиваю их в карман блейзера. Вопрос прежний: зачем? Зачем и кому это понадобилось? Почему именно теперь? Убийство, расчетливое и хладнокровное. Для какой цели, что надеялись выиграть? Сосед через два места от меня снова фыркает через губу, потому что рекламу прервали новостями: женщина в хиджабе бежит по пыльной рыночной площади. Ей явно очень страшно.

Сосед оборачивается, бросает на меня горестный взгляд, качает головой, словно говоря «Вы это видели?», и я чувствую, что он готов завязать разговор, ему нужно человеческое сочувствие, а мне некогда, мне не до разговоров. У меня работа.

Дома я стягиваю одежду, в которой проходил весь день – побывал в морге, у нацгвардии, на месте преступления, – и задерживаюсь в спальне.

Вчера за полночь я проснулся в этой комнате, такой же темной, как сейчас, а Наоми стояла в подсвеченном луной дверном проеме, через голову натягивая красное платье.

Я хожу по темной спальне и думаю.

Она натянула платье и присела на матрас, начала говорить – хотела что-то сказать и перебила сама себя. Забудь!

Я медленно кружу по помещению. Гудини беспокойно и робко замер в дверях.

Наоми начала говорить, остановилась и сказала другое: что бы ни было, это было настоящее, хорошо и правильно. И еще сказала, что она этого не забудет, чем бы ни кончилось.

Я хожу по кругу, прищелкиваю пальцами, кусаю кончики усов. «По-настоящему, хорошо и правильно, чем бы ни кончилось» – вот что она сказала, а собиралась сказать что-то другое.

В тревожном сновидении пуля, пробившая череп Наоми, превращается в огненный шар, пронзающий хрупкую земную кору, разметающий осколки скал, вспарывающий океанское ложе и превращающий воду в гейзеры пара. Он уходит все глубже, пробивается вглубь, исчерпывая запас кинетической энергии, как пуля, идущая сквозь мозг, расталкивающая теплые комья серого вещества, разрывающая нервы, утягивая за собой мысли и жизнь, оставляя черноту.

Я просыпаюсь в залившем комнату желтом солнечном свете. Следующая стадия расследования уже наметилась в голове.

Пустяк, крошечная ложь, которой надо заняться.

Это не мое убийство – это убийство Калверсона, но я снова еду к зданию Уотервест, как животное, которое, став свидетелем кровавой сцены, снова возвращается к пережитому ужасу. Какой-то псих расхаживает кругами по Игл-сквер. На нем широкая парка, меховая шапка и старомодная доска-сэндвич с плакатом «НАС СЧИТАЮТ ДУРАКАМИ» огромными буквами, похожими на шрифт комиксов. Он к тому же звонит в колокольчик, словно Санта-Клаус из Армии спасения.

– Эй, – орет он, – ты знаешь, который час?

Я втягиваю голову в плечи, отвожу глаза, толкаю дверь.

Старика-охранника нет на месте. Поднимаюсь на третий этаж, даже из вежливости не позвонив из вестибюля. Мистера Гомперса застаю за его ореховым столом.

– О! – Он потрясенно вскидывается и неуверенно привстает мне навстречу. – Я, гм, все выложил джентльменам еще вчера. О бедняжке Наоми.

– Да, – говорю я, отмечая, что он сменил маленькую рюмку на пинтовый бокал с джином. – Только не все.

– Что?

Внутри у меня неуютно, словно все органы удалили, отделили друг от друга и кое-как запихнули обратно. Я шлепаю ладонью по столу Гомперса и опираюсь на эту руку, нависнув над ним. Гомперс отшатывается, пряча от меня мясистую физиономию. Я представляю, как выгляжу: небрит, осунулся, мертвенно-белая повязка на глазу окружена темной припухлостью кровоподтека.

– Когда мы беседовали на прошлой неделе, вы сказали, что головная контора в Омахе только и думает, что о предотвращении мошенничества.