Чтение онлайн

— Он мне звонил… и сказал, что мясо, которое я продал ему, в некоторых местах было жестким.

— В каких местах?

— Вокруг клейма сельскохозяйственного министерства.

В следующую секунду О’Доннел увидел, как к его колену протянулась крепкая волосатая кисть и принялась медленно, осторожно растирать ногу; и внезапно боль чудесным образом стала затихать и пропала.

— Ааааааа, — замычал О’Доннел от удовольствия.

— Ну, вот. Но тогда, — продолжал голос, — с чего же это он позвонил тебе — да сразу и умер?

— Да я не… — начал О’Доннел, и тут же ему показалось, что его левую ногу разрубили пополам и завязали узлом обрубки.

— Уа-га-га-гааа! — завыл он.

— Так с чего? — неумолимо повторил голос.

Руки О’Доннела, метнувшиеся к раздираемой невыносимой болью ноге, завязли в густом зеленоватом месиве, обильно стекавшем с живота на серые шерстяные брюки.

Ну где все? Где охранники, обычно сутками просиживающие в подъезде? Что случилось с телекамерами, двойными замками и тем парнем, что сидит на стоянке в будочке сторожа?

О’Доннел увидел, как крепкая волосатая кисть пришельца потянулась на сей раз к его правой ноге.

— Нет, нет! — закричал он. — Это… это, наверное, тот парень из компании… ну, той, что занимается упаковкой и перевозкой.

— Почему ты так думаешь? — кисть замерла в воздухе в двух дюймах от его колена.

— Потому что я ему звонил, все сказал, а он вроде здорово расстроился и стал спрашивать, говорил ли Винни кому-то еще об этом… — О’Доннел помутневшими от боли глазами различил на экране телевизора четырех запасных, которых собирались ввести в игру, и вдруг подумал, что парни из-за своих больших, не по размеру наплечников похожи на недоделанных херувимов.

— И что ты ему сказал?

— Я сказал, что не знаю. Но не думаю, что он кому-нибудь говорил.

— Ну, ладно. А как этого парня зовут?

— Солли. Техасец Солли Вейнстайн из Хьюстона. Это правда, я клянусь вам! — Если только О’Доннелу суждено будет добраться до своего агента по недвижимости, он вобьет ему в глотку всю систему безопасности этой дыры, в которой его угораздило поселиться.

— А какой телефон у Солли?

— Он у меня только в офисе… в “Митамейшн”.

Крепкая ладонь снова не спеша потянулась к его ноге.

— Нет, нет, правда! Я его с собой не ношу. Просто набираю специальный код на линии — и нас сразу соединяют.

— А какой код?

— Четыре-ноль-семь-семь, — промямлил О’Доннел, с Удивлением наблюдая, как большие белые номера на алых футболках игроков на экране вдруг пропали неизвестно куда, а знаменитые краски трикиноксовского кинескопа превратились в сплошную черную лужу, как будто исчезло изображение. Телевизор, однако, был включен — отключился сам Питер Мэтью О’Доннел.

Римо вытер запачканную блевотиной руку о рубашку О’Доннела и поднял глаза на вошедшего в двери Чиуна.

— Дальше тебе идти нельзя, — изрек Чиун. — Останься.

— Ты что, вдруг полюбил футбол, папочка?

— Не ходи, — повторил Чиун.

— Извини, Чиун. Но работа есть работа.

— Тогда идем вместе. — Римо удивленно поднял брови. — Идем, и по дороге я расскажу тебе, что означал тот труп на дереве, — а потом мы вместе скажем императору, что это задание нам не нравится, и выполнять его мы не будем.

— Вот он, наверное, обрадуется, — заметил Римо. — Кто-то пытается отравить всю Америку, а мы, значит, отваливаем на отдых.

— Американцы сами травят себя уже многие и многие годы, — ответил Чиун. — И яд у них не только в еде — даже в воздухе. Они курят яд. Ездят на отраве. Вместо молока у них — ядовитая химия. Если бы они сами не хотели умереть, то и не делали бы всего этого. А так — зачем им мешать?

При малейшей бреши в чиуновской логике Римо тут же затеял бы с ним яростный спор, но сейчас он таковой не видел и потому ограничился лишь замечанием:

— Чиун, нам пора.

— То, что ты собираешься сделать сейчас, — ответил ему Чиун, — гораздо хуже того, чем ты можешь даже представить.

Здание компании “Митамейшн”, располагавшееся в милом сельском пригороде Уэстпорта, видом своим напоминало бракованную картонку из-под яиц. Это было одно из тех чудес современной архитектуры, которые отличаются способностью занимать как можно больше места при полном нежелании вписываться в окружающий пейзаж.

Римо остановил машину на обочине шоссе неподалеку от здания, увидев впереди перед самым входом большую толпу людей — они размахивали руками, тянули вверх лозунги и громко кричали что-то.

— Я останусь здесь, — заявил Чиун. — Эти бездельники своим шумом оскорбляют мой слух.

Неподалеку от них за толпой наблюдал пожилой человек в потертых джинсах и золотистой ветровке.

— Вы работаете здесь? — спросил его Римо.

Тот кивнул.

— А где кабинет О’Доннела?

— Кого?

— Питера Мэтью О’Доннела.

— А он зачем вам? — поинтересовался старик.

— Я его сестра. Мамочка заболела.

— А-а. Дело, видать, серьезное.

— Ну так.

— Сегодня трудновато будет туда попасть, — заметил дед, кивая своей седой головой на шумную толпу перед входом.

— Вы просто мне подскажите, где его кабинет. А как войти, я сам позабочусь.

— Да я и О’Доннела-то никакого не знаю. Никогда о нем не слыхал. Откуда ж мне знать, где его кабинет-то? Вы лучше сторожа порасспрашивайте.

— А ты иди проспись, — посоветовал Римо и зашагал к стеклянным дверям.

— Вы осторожнее лучше, — посоветовал старик. — Не дай Бог подумают они, что вы тут работаете.

Римо остановился.

— Почему это?

— Да вон они орут что-то насчет того, что, мол, не потерпят тут разных всяких…

— Вот если они попытаются остановить меня, — пообещал Римо, — разных и всяких здесь точно будет навалом.

Когда он подошел ближе к пикетчикам, благообразного вида пожилая женщина в шерстяных наколенниках, длинном теплом пальто, вязаном шарфе и митенках кинулась к Римо и завизжала: “Свинья, фашист, мясник, убийца”.