Последний ребенок в лесу
Шрифт:
Джанет Фаут, активный участник движения защитников окружающей среды в Западной Вирджинии, рассказывала, что, когда ее дочь была маленькой, она старалась обращать ее внимание на малейшие детали, чтобы разбудить все ее чувства. У самой Джанет тяга к миру природы проявилась довольно рано. Тогда, в начале 1950-х, Джанет воспитывалась в городском доме бабушки. В город бабушка переехала, прожив сорок лет в сельской глубинке. Простой белый домик выходил окнами на одну из оставшихся немощеными дорог Хантингтона. Целые дни Джанет вместе с соседскими детьми проводила на улице, играя в прятки и салки. Росший во дворе серебристый клен низко свешивал ветви, будто предлагая ухватиться за них, обвить ногами и вскарабкаться как можно выше; в его листве было ее тайное место, где всегда можно было спрятаться. «Там я могла затаиться и подумать о жизни, поразмышлять о будущем, там никто меня не беспокоил, и я могла предаваться самым невероятным мечтам». Воспоминания Джанет изобилуют описаниями познаний, приобретенных через чувственное восприятие, через сосредоточенность на объекте:
«Бабушка часто грозилась меня выпороть, если я не пойду домой, и раскидистая ива, что росла в соседнем дворе, предоставляла ей сколько угодно гибких прутьев, чтобы держать меня в повиновении. Не были исключением и дни, когда погода была плохая. То, что мы сейчас называем „плохой погодой“, тогда представлялось благоприятной возможностью. Сама по себе погода меня тогда мало интересовала, но стоило ветру поменяться, как я стремилась этим воспользоваться. Летние дожди гнали меня сначала в дом, где я все обшаривала в поисках купальника, а потом на улицу, где я промокала насквозь в полном обмундировании, если купальника не находилось. Дождевая вода на грязной дороге Двенадцатой улицы имела собственный запах, совсем другой, потому что то была настоящая земля, а не какой-нибудь асфальт, брусчатка или цемент.
Когда дождь был особенно сильным, я направлялась на авеню Монро, где стекавшие отовсюду потоки образовывали постоянный „бассейн“. Вода в нем доходила выше колен. Там я и плескалась. Листья становились кораблями, которые ловко уходили от опасности попадания в водоворот разбушевавшегося водостока. Сильный дождь означал, что настало время готовить мои любимые пирожки из грязи и удивительные соки из стекавшей по желобам воды. Если гроза расходилась в полную силу, с громом и молнией, мы сбивались в кучу на красном металлическом скате главного подъезда и все вместе испускали крики, полные благоговейного страха. Случайным бурям неизбежно сопутствовало резкое похолодание, когда гигантские дождевые капли превращались в ледяные градины. Они-то мне и нравились больше всего: знойная жара летних дней магическим образом исчезала. Град размером с мяч для гольфа напоминал реактивные снаряды, бьющие по воображаемым целям.
Иногда в летнюю ночь, перед тем как лечь спать, я набирала целую банку светлячков, заносила их в свою темную комнату и замирала в восторге от переливчатого, беспорядочно мерцавшего света, который излучали эти удивительные насекомые. Потом я оставляла в комнате только одного, а остальных выпускала на свободу. Притихшая, лежала я в кровати и наблюдала за этой летящей светлой точкой, теперь так же, как и я, оказавшейся в одиночестве, вдалеке от себе подобных. И так, зачарованная и убаюканная этим крошечным сигнальным огоньком, я погружалась в сон».
Практически с самого рождения дочери Джулии Флэтчер мать и дочь вместе проводили время на природе. И не только в горах, но и во дворе своего дома. «Со временем Джулия стала очень наблюдательной, — вспоминает Джанет. — Одной из наших любимых игр было придумывание названий незнакомым краскам, которые мы встречали в природе. „Вот это свечной цвет, совсем как у свечи“, — говорила, бывало, Джулия, когда мы наблюдали за заходом солнца. Я иногда поддразнивала ее, говорила, что она могла бы выдумывать названия новых красок для компании „Крайола“, выпускающей цветные карандаши».
Джанет и Джулия придумывали игры на природе. Бродя по лесу, они прислушивались к «неслышным» звукам. Джанет назвала их «звуками тех, кто не шевелится». В список могли попасть следующие «нешевелившиеся»: сок растений падающий снег восход появление луны роса на траве прорастание семян продвигающийся в земле червяк нежащийся на солнце кактус митоз созревающее яблоко перья умирающее дерево гниющий зуб паук, вьющий паутину попавшаяся в паутину муха лист, меняющий свой цвет нерестирующийся лосось
Но ведь потом список можно и расширить, вывести его за пределы природы, включив в него, например, звук… после того момента, как перестает подниматься дирижерская палочка.
И хотя взрослая жизнь Джулии только начинается, Джанет не сомневается, что развитое у нее с детства внимание к мельчайшим деталям жизни природы сыграло важнейшую роль и в развитии речи Джулии, и в умении писать и рисовать. Она уверена в том, что способность дочери отмечать мелочи сослужит ей хорошую службу. «В отличие от многих сверстников, Джулию трудно удивить всякой ерундой», — говорит Джанет. То, что реально, непреходяще — вид, открывшийся с горной вершины, парящая в воздухе хищная птица, радуга после летнего дождя — вот что производит на нее впечатление, надолго остается в памяти. Сейчас Джулия учится в колледже, и, конечно, влияние матери ослабло. Девушка теперь проводит на воздухе меньше времени. Но она не утратила любовь к природе, уединению, простым радостям жизни. «Эти ценности крепко укоренились в ней в пору раннего детства», — говорит Джанет, то есть в те годы, когда они с Джулией слушали звуки тех, кто не шевелится.
Разберемся в своих чувствах
Один из лучших в мире специалистов по бабочкам Роберт Майкл Пайл начинает знакомить детей с насекомыми с того, что сажает им на нос бабочек, чтобы те стали их учителями и открыли им секреты насекомых.
«Оказалось, что на носу бабочкам сидеть очень удобно, совсем как на насесте, и насекомые какое-то время не улетают. Это почти каждого приводит в восторг: легкое щекотание, цвет крупным планом, тоненький язычок обследует капельки пота на носу. Но за восторгом стоит обучение. Я был изумлен, когда увидел, каким светом загорались глаза детей от непосредственного контакта с живой природой, возможно, первого. Подобное может случиться и со взрослыми, если им напомнить что-то такое, о чем они, сами того не подозревая, давно забыли».
Возможно, восьмой вид интеллекта — это интеллект, заложенный в самой природе, существующий в ожидании своей востребованности.
Вот как расценивает Лесли Стефенс необходимость учиться у природы. Мать, воспитывающая детей в контакте с природой, она росла в Сан-Диего, по ее собственным словам, как мальчишка-сорванец, бродила по каньону Теколот со своим веймаранером по кличке Ольга. В те годы каньон был диким местом. Заросший чапарелем и полынью, он начинался сразу за домами. Койоты и олени часто забредали в пригородные районы. Летом вторую половину дня ее семья чаще всего проводила на Шел Бич в Ла-Йоле, а в августе она каждый год гостила у своей бабушки в Райан Дэм, в районе больших водопадов Миссури в штате Монтана. Когда ей было тринадцать, участок каньона, где она играла ребенком, разровняли бульдозерами и на этом месте построили дома.
Когда она сама стала матерью, вся семья переехала и поселилась на краю другого каньона, который назывался Олений каньон. По ее словам, то был их «маленький заповедник, узкий и глубокий». Ей хотелось, чтобы ее дети учились у этого края другой вселенной, как в свое время училась она. Каньон не только дает духовную поддержку, но и развивает интеллект. Она рассказала, как ее, еще маленькую девочку, каньон научил понимать, что такое кров в широком смысле слова и как «устроен мир».
«Ребенок, которому разрешается свободно бегать на природе, вскоре начинает оглядываться в поисках какого-нибудь укрытия. Он сразу же обследует кусты, решая про себя, подходят ли они для строительства убежища. Деревья, особенно старые, могут послужить башнями замка, а удобные для лазания ветви — его комнатами. По контрасту, при виде необозримых полей или поросших травой и залитых солнцем склонов у ребенка возникает ощущение беззащитности. И только пережив эти два противоположных чувства, дети способны глубже понять каждое из них.
Кроме того, природа учит детей дружить или может этому научить. Конечно, они могут познать дружбу и где-то еще, но это уже нечто другое по сравнению с той, что завязалась в играх на свежем воздухе.
В те годы, когда я была ребенком, тот, кто хотел побыть с друзьями на выходных или после школы, обычно просто шел к старому дубу, что рос у пересыхавшего время от времени ручья.
Для лазания это дерево подходило отлично, и кто-то привязал от одной его могучей ветви к другой толстый канат. Обычно мы подбегали, подпрыгивали, цеплялись за веревку и раскачивались изо всей силы прямо над прозрачными водами ручья, бежавшего через округлые валуны и острые каменные уступы. Я не помню, чтобы кто-то получил травму, и, размышляя об этом, прихожу к выводу, что, может быть, именно благодаря этим своеобразным испытаниям на прочность мы имели представление о собственных силах, знали их пределы. Неофициальная иерархия установилась сама собой, без лишних слов. И все же мы были друзьями, принимали каждого таким, каков он есть. Нам было достаточно того, что мы вместе. Нас связывал этот дикий уголок природы, и мы чувствовали, что сильнее всяких клятв были эти узы — благодаря им мы знали и понимали друг друга».
Эти воспоминания Стефенс напоминают мне об одном удивительном, хотя и неполном исследовании, где выдвигается предположение, что у детей, больше времени проводящих вне дома, больше друзей. Конечно, настоящая дружба вырастает из опыта совместных переживаний, особенно там, на природе, где чувства обостряются. С одной стороны, открывая для себя природу с помощью чувств, человек получает элементарную возможность что-то узнать, на что-то обратить внимание. Но вот умение сосредоточиваться гораздо легче обрести, если самому что-то активно делать, нежели просто размышлять, каким образом это сделать.
Джон Рик, преподаватель средней школы, просветивший меня относительно все увеличивающихся юридических и регламентирующих ограничений на детские игры на природе, рос в 1960-е годы. За домом, в котором жила его семья, начиналась пустошь. В то время на телевидении было только три программы, одна из них шла на испанском. Компьютеров и игровых приставок не было. В свободное время он обследовал землю, многие дети в то время именно этим и занимались. Рик рассказывает:
«Помню, как мой отец все время выходил из себя, когда не находил в гараже лопату. А я брал ее, чтобы раскапывать лисьи норы, которые были настолько глубокими, что туда можно было влезть скорчившись и накрыться фанерой. И мы не жалели времени, чтобы потом замаскировать укрытие, насыпав сверху земли и привалив растениями. В большинстве случаев крыша проседала и сваливалась прямо на нас, но мы выкарабкивались. Были и другие приключения: качели на деревьях, воздушные змеи на веревках длиной метров в шестьдесят. Отец помогал, когда мог, но по большей части предоставлял нам самим пробовать, добиваться успеха или терпеть поражение. Мы узнавали гораздо больше, чем если бы кто-то каждый раз показывал, как все нужно делать. Неудачи развивали у нас способность к настоящему пониманию, что и как происходит. Мы постигли законы физики задолго до того, как нам рассказали о них в классе».
Школа на дереве
Природа стимулирует развитие восьмого типа интеллекта (а возможно, и все остальные) самыми разными путями. Но особую слабость я питаю к домам-деревьям, в которых таится особая магия и которые снабжают нас практическими знаниями.
Рассказ Рика заставил меня вспомнить о собственной карьере архитектора — специалиста по строительству домов-деревьев, которую я сделал в девяти-десятилетнем возрасте. И если я не всегда мог поймать трудный мяч, то вскарабкаться по стволу дерева и прибить гвоздями дощечку я мог как никто другой. Однажды летом я собрал отряд из пяти или шести мальчиков, и мы отправились за «лишними» пиломатериалами на соседнюю стройку. В 1950-х это не считалось воровством, хотя на самом деле называется именно так. Горы отходов, некоторые в застывшей на них бетонной смеси, лежали рядом с вырытыми под фундамент котлованами, которые при сильных ливнях превращались в настоящие маленькие озера. Плотники отвернулись, когда мы увезли на тележке несколько листов фанеры четыре на восемь и два на четыре. Карманы наши топорщились от подобранных на земле гвоздей.