Чтение онлайн

Если первый рубеж был исследован дотошными Льюисом и Кларком [16] , то второй наделил романтическими чертами Тедди Рузвельт. Если представителем первого был настоящий Дэви Крокетт, то на гребне второго стал диснеевский Дэви [17] . Если первый этап был временем борьбы, то второй — временем вдумчивой оценки, временем торжества. С ним пришла новая политика сохранения и защиты, более пристального внимания к освоенным и окрашенным в романтические краски полям, рекам и окружающим их лесам.

Заявление Тернера, сделанное в 1893 году, нашло свое продолжение в году 1993-м. Если первое основывалось на результатах переписи 1890 года, то новая демаркационная линия была проведена под переписью 1990 года. Через сто лет после Тернера и государственной переписи населения Американское бюро переписи населения сделало тревожное заявление об окончании того, что мы привыкли считать американским рубежом. Оно обнародовало отчет, который ознаменовал собой смерть второго рубежа и рождение третьего. В этом году, как сообщала Washington Post, представленное, как обычно, федеральным правительством ежегодное исследование фермерских хозяйств стало «символом серьезных изменений в стране». Население фермерских хозяйств столь значительно сократилось (если в 1900 году фермерские хозяйства в США составляли 40 %, то в 1990-м — всего 19 %), что опубликованные материалы произвели удручающее впечатление. Несомненно, отчет 1993 года был таким же важным, основанным на переписи свидетельством, как и приговор рубежу, вынесенный когда-то Тернером. «Раз столь сногсшибательные перемены оказались зафиксированными в цифрах таких, казалось бы, простых сравнительных отчетов, то нам уже нечего добавить», — заключала Washington Post.

Эта новая символическая демаркационная линия говорит о том, что дети бума, американцы, родившиеся в период демографического всплеска 1946–1964 годов, могут оказаться последним поколением американцев, коим довелось испытать ощущение непосредственной, столь естественной для человека близости к воде и земле, на которой мы живем. Многие из нас, кому теперь за сорок и больше, видели и фермерские угодья, и леса, начинавшиеся сразу за городом, у многих были родственники в деревне. И даже если мы жили в центре города, то, как правило, были бабушка с дедушкой или тетя с дядей, которые жили на ферме или недавно приехали оттуда вместе с хлынувшей в города в первой половине XX века миграционной волной сельских жителей. Для сегодняшних молодых людей эта естественная кровная связь с землей исчезает, подводя тем самым черту, знаменующую конец второго рубежа.

На третьем рубеже оказались дети сегодняшнего дня.

Ни Тернер, ни Бирд не могли и предположить, как третий рубеж сформирует взгляды на природу нынешних молодых американцев и их будущих детей.

Еще окончательно не сложившийся и совсем не изученный, этот новый рубеж характеризуется по крайней мере пятью основными чертами: намечающееся отсутствие представления как в обществе в целом, так и у каждого индивида о происхождении того, чем мы питаемся; исчезновение четкой грани между машиной, человеком и животными; все увеличивающееся интеллектуальное осознание нашей связи с другими животными; вторжение диких животных в наши города (даже несмотря на то, что дизайнеры-урбанисты в городских окрестностях подменяют естественность природой искусственной); появление пригородных зон нового типа. Большинство присущих третьему рубежу черт можно обнаружить и в других технологически развитых странах, но особенно очевидно указанные изменения проявились в Соединенных Штатах (скорее всего, из-за контрастности нового образа сложившимся у нас представлениям о рубежах). С первого взгляда кажется, что между отмеченными характерными чертами нет логического соответствия, но во времена революционных изменений всегда трудно обнаружить какую-то логическую связь и последовательность.

На третьем рубеже созданный Бирдом романтический образ ребенка среди природы кажется не менее старомодным, чем изображения рыцарей Круглого стола. Здесь герои, ассоциировавшиеся с природой, оказались неуместными; тот самый Дэви Крокетт, который был символом первого рубежа, да и диснеевский Дэви со второго, исчезли и почти позабыты. Поколение, вышедшее из того времени, когда носили куртки из оленьей кожи и бабушкины платья, теперь растит поколение, для которого любая мода урбанистична — будь то пирсинг, тату и тому подобное.

Мой друг Ник Рейвен, который живет в городе Пуэрто де Луна в штате Нью-Мексико, несколько лет был фермером, затем плотником, а потом стал учителем в одной из тюрем Нью-Мексико. Мы с Ником многие годы вместе рыбачили, но вообще мы очень разные люди. Если его я назвал бы настоящим отцом XIX века, которому чужды сомнения, то себя скорее отнес бы к папам века XXI, которым они свойственны. Ник уверен, что рыбу нужно ловить и съедать, я же думаю, что ее нужно ловить и в большинстве случаев отпускать. Ник считает, что жестокость неизбежна, страдания идут на пользу, а отец должен приучить детей к тому, что жизнь сурова, и дать им самим возможность в этом убедиться. Я же полагаю, что как отец я, наоборот, должен оберегать моих детей от жестокости мира, и чем дольше, тем лучше.

В своей ранней книге «Паутина жизни» (The Web of Life) я уже описывал, как Ник и его дети решали вопрос «животные — пища»:

Мало кто из нас не сталкивался с жестокостью в поисках ответа на вопрос, откуда берется пища, однако большинству молодых людей не с чем сравнивать. Многие из современной молодежи, может, и становятся вегетарианцами и покупают продукты в отделах «Здоровая пища», но мало кто из них выращивал себе еду, особенно если речь идет о животных. Менее чем за полвека общество в своем развитии отошло от того пути, когда в стране преобладали маленькие фермерские хозяйства, а представление Ника о хлебе насущном было типичным, и наступил такой переходный период, когда загородные участки, где выращивают овощи и фрукты к семейному столу, стали просто возможностью разнообразить герметично упакованные, выращенные в искусственных условиях продукты. С одной стороны, молодые люди лучше осведомлены, откуда берется еда. Благодаря движению в защиту прав животных они узнали, к примеру, в каких условиях содержится птица на ферме. Возможно, тот факт, что становится все больше студентов институтов и колледжей, поддерживающих вегетарианство, не является случайным. Однако это необязательно означает, что молодые люди лично сталкиваются с теми источниками, откуда еда поступает к ним на стол.

Сегодняшняя молодежь растет в эпоху, лишившуюся биологического абсолюта. Того и гляди, доберутся и до самого определения жизни.

Одним прекрасным утром 1997 года люди во всем мире открыли газеты и увидели взволновавшую всех фотографию живой лысой мыши, из спины которой росло, как впоследствии оказалось, настоящее человеческое ухо. Это существо появилось в результате исследовательской работы группы ученых Массачусетского университета и Массачусетского технологического института, которые ввели хрящевые клетки человека в ухообразный каркас из рассасывающегося вещества, имплантированного в спину мыши. Этот каркас и стал питательной почвой для суррогата уха.

После этого многие газеты запестрели заголовками о возможности объединения машины, человека и животного. Но возможные последствия на протяжении двух десятилетий ускользали от внимания общественности, по свидетельству Международного центра оценки технологий, некоммерческой организации, которая занимается вопросами влияния технологии на общество. К 2000 году существовало несколько сотен генетически модифицированных животных, генетически сконструированных или измененных с помощью генов человека — запатентованы новые формы жизни. Свыше двадцати четырех генов человека — отвечающих, в частности, за рост и нервную систему — были привиты крысам, мышам и приматам с целью создания так называемых химер. В основном эти новые существа создавались для медицинских исследований, однако некоторые ученые всерьез обсуждали вероятность того, что настанет день, когда химеры смогут жить за пределами научной лаборатории.

Подумайте, каково сейчас расти детям, насколько их восприятие природы, да и само представление о том, что такое жизнь, отличается или вскоре будет отличаться от нашего. Во времена нашего детства было предельно ясно, что человек — это человек, а мышь — просто мышь, и ничто иное. Ряд новейших технологий допускает, что между живой и неживой материей нет большой разницы, если рассматривать ее на молекулярном уровне. Некоторые видят в этом еще один пример превращения жизни в продукт потребления, поворот в развитии, которое рассматривает живое тело как механизм.