Последний рубеж
Шрифт:
Он еще раз посмотрел на карту.
Е-мое!
Оказалось, что просто-напросто не заметил значка речушки, усохшей в летний сезон до ручья. Из-за того не заметил, что узкая светло-синяя лента пришлась на сгиб. Вот и причина – сгиб. Хотя, конечно, никакая не причина. То, что значок слегка затерся, опытного солдата не оправдывает. Где глаза были? На заднице? Оплошал. Стыдно. Хорошо, что это не карта минных полей и что он не в боевом рейде. Хотя кто знает, может, уже и в боевом.
Ладно, ручей так ручей.
Сам бог велел организовать привал.
Приняв решение, Влад скинул с плеча мешок, пристроил на него винтовку и надолго припал к воде. Чуть рекорд лошади барона Мюнхгаузена не побил. Затем разделся – тридцать шесть секунд. Смыл с себя три потных дня и две липкие ночи и, толком не успев просохнуть, облачился. Тоже, кстати, с опережением норматива – за тридцать восемь. Перекусывать не стал, решил – потом. Мешок под голову, винтовку рядом, шляпу на лицо – все, пятнадцать минут сна. Время пошло!
И случилось привычное сновидение. Все тот же запредельный сон. Кошмар, который мучил его уже без малого год.
Сначала, как всегда, крик.
Истошный такой, отчаянный крик.
Влад оборачивается. Обезумевший «гаринч» выскочил из укрытия, встал в полный рост и долбит короткими очередями. Влад не видит, он знает – в руке «Ворон», и прежде чем подумать, нажимает на курок.
Лови!
Пуля входит меж глаз безумца. Тот вскидывает руки, будто надумал взлететь, но вместо этого бухается в жижу. Он уже мертв, а его палец все еще давит на гашетку, и винтовка, задрав ствол, продолжает дырявить небесную дрянь.
«Дальше, солдат! Дальше! – беззвучно кричит себе Влад. – Работать!..»
И работает.
Тупо.
На поражение.
Легкий поворот руки, и глаз набегающего справа «гаринча» взрывается фонтаном красно-розовых брызг. Убитый оскальзывается, по инерции делает шаг и плюхается в зловонную хлябь.
«Дальше! Дальше! Работать, солдат!..»
Влад слышит фырканье «шмаза» и краем глаза успевает заметить, как луч режет бегущего чуть впереди и слева бойца. Братишка валится на землю по частям: пулемет стволом вниз – верхняя часть тела – все остальное. Влад пробегает мимо, стараясь не глядеть на дымящую плоть.
«Дальше! Дальше! Нужно работать, солдат!..»
И работает.
Ищет глазами, находит и «делает» ту тварь, которая свалила пулеметчика.
«Сдохни, сука!»
На лбу «гаринча» вспыхивает кровавая язва, он роняет лейку «шмаза» и роет мордой глину.
Сдох.
«Дальше! Дальше! Ра… Вот же дерьмовое дерьмо дерьма!»
Рядом, захлебываясь кровью, падает на колени молодой боец. Оружие вываливается из его отказавших рук – пуля пробила горло и вошла в позвоночник.
«Дальше, солдат! Дальше! Жалеть некогда – нужно ра… О, е-е-е!»
Выглянувшего из-за бруствера «гаринча» сметает чья-то очередь, но гад успевает засадить. Влад исполняет причудливый танец и, загипнотизировав пули невиданными па, уходит незадетым. И с ходу, продырявив столб серого дыма, достигает рубежа. Первым – первого. Который здесь последний.
«Не ждали, суки?..»
«Гаринч», сидящий на дне окопа, вжимает голову в плечи и лупит в упор. Влад разворачивает корпус – пули скользят по пластинам бронежилета – и разряжает из-под руки последний заряд в перекошенное страхом лицо.
Все – пуль больше нет, «Ворон» пуст.
«Всем спасибо, все свободны…»
Но ни хрена подобного – бой не окончен. Рядом падает чья-то серая тень – какой-то не такой-то подкрался сзади.
«Вот же б…»
Щелчок.
«Осечка!»
Пронесло.
Влад выдергивает нож, перехватывает и бьет с разворотом наотмашь. Стоящий сзади валится без вскрика. Скатывается по размокшей глине в окоп и падает в мутную лужу на дне.
Перерезав недомерку горло, Влад разрывает еще и лямку его каски. Безразмерный горшок слетает с неестественно запрокинутой головы и откатывается в сторону.
«Что за хрень?!»
Длинные соломенные пряди. Вплетенные в косы бусы…
«Девчонка…»
«Ребенок…»
«Змея».
Змея – это уже не сон.
Заползла без спроса на правую ногу, блестит чешуей, сучит языком и, похоже, собралась ползти выше.
Влад не стал дожидаться, когда та пойдет в атаку, подкинул гадину вверх метра на два.
Достигнув верхней точки взлета, змея вильнула всей своей мерзкой длиной и, обнаружив, что ни хрена не птица, тут же устремилась вниз. Но до камней не долетела. – Влад изловчился и схватил ее мертвой хваткой. Тут же выдернул тесак и снес языкатую башку к такой-то матери.
После этого все и началось.
Когда поджаривал на костре добровольно приползшую к нему свежатину, почувствовал, что кто-то подсматривает. Сначала решил, что показалось, поскольку никого вокруг не было. Ни единой живой души. Попробовал отмахнуться. Не ушло.
Попытался расслабиться: помял затылок, потер виски, помолотил кулаками воздух. Но нет, не уходило ощущение. Наоборот, усиливалось. Появились характерный холодок в груди и чувство пустоты в желудке – первые признаки того, что кто-то держит за дичь. Словно кто-то подкрался и, готовясь к прыжку, глаз не сводит. Или целится через оптику.
Но Влад все еще не верил – подумал, дурной сон разболтал нервишки.
Чтобы заглушить эту несвоевременную беду, он попробовал разговаривать вслух. Сам у себя спрашивал в голос:
– А не сожрать ли тебе, Кугуар, еще один кусок этого офигительного жаркого?
И сам себе громко отвечал:
– А фиг ли не съесть!
Потом, вгрызаясь в хрустящую змеиную плоть, громко нахваливал, причмокивал и просто откровенно чавкал. А потом на сытый желудок еще и фрагмент песни застольной спел. Старинной. Даппайской. Вытанцовывая вокруг костра нечто среднее между лезгинкой и сиртаки, орал во все горло:
Ой-хм, зачем ты в башне старой,Где свирепствуют ветра,Глаз под всхлипы арморгарыНе смыкаешь до утра?Став сестрой родною ночи,Ты печалишься о ком?Ты кого увидеть хочешьЗа распахнутым окном?Окна б ты позакрывала,Моя девица-краса —Воронье уже склевалоЕго мертвые глаза…Несмотря на все старания, гадостное ощущение не рассеялось. Не исчезло. По-прежнему испытывал Влад неясную угрозу на физиологическом уровне.
И в который уже раз огляделся по сторонам. Пусто. Нет ни человека, ни зверя. Никого нет. Никогошеньки.
Вообще-то, казалось, что смотрят откуда-то слева. Но там, в принципе, спрятаться было негде – голый склон холма, переходящий в каменистую гладь, где самый крупный камень максимум с кулак. Не мог там никто прятаться. Если только не вообразить, что позарился на солдата какой-нибудь местный саблезубый суслик. Чушь!
Когда бы неприятная эта эманация исходила с правой стороны, другое дело. Там как раз было, где укрыться – метрах в двадцати произрастала непроходимая роща чего-то непонятного: не то высокого кустарника, не то низкорослых деревьев.
Во мраке этого буро-коричневого безобразия, куда, кстати, и убегал ручей, вполне можно было схорониться. Когда за хворостом ходил, видел.
А еще сзади, за огромными валунами на вершине холма, можно было бы зашкериться. Или впереди – в ожидающих очередного разлива сухих зарослях высокого прибрежного травостоя. Очень удобно.
Но глядели все же откуда-то слева. Владу даже стало казаться, что щека левая нагревается.
Он вновь покосился в ту сторону.
Нет.
Пустынная местность и никаких нычек.
Дальше, метров через сто, все, конечно, терялось в раскаленном, дрожащем мареве, и хоть дивизию там прячь, но только источник напряга находился где-то рядом. Метрах в пятнадцати, максимум – в двадцати. Так он чувствовал. А на этой дистанции – шаром покати.
На всякий случай, расстегнув кобуру «Ворона» и сняв винтовку с предохранителя, Влад крепко задумался.
Если нет там никого, и ощущение порождено больной фантазией перегревшегося мозга, то можно сворачивать бивуак и идти себе дальше, куда шел. А если нет? Если не фантазия? Если этот неизвестно кто просто удачно замаскировался? Тогда глупо оставлять его у себя в тылу. То, что он сейчас не нападает, еще ничего не значит. Может, не голоден. Пока. А быть может, не уверен в своих силах и минуту удобную выжидает. Например, когда стемнеет. Вон Рригель уже покатился по наклонной – еще немного, и дело к ночи пойдет. Дождется тать темноты и накинется. Где гарантия, что нет? Нет гарантии. Поэтому хорошо бы сразу с этим делом разобраться. На месте и по светлому часу. А для этого надо как-то этого тихушника выманить. Спровоцировать его каким-то образом на активное действие.
«Возможно, и пустое все, – подытожил Влад, – но тут лучше, как говорится, перебдеть, чем потом дохлым лежать с пробитым затылком или разорванной глоткой».
А тут и вообще началось.
Пока прикидывал, что к чему, да решение судьбоносное принимал, сидел. А как принял – встал. И сразу почувствовал себя погано – голова кружиться стала. Подумал, жара допекла. Пошел, не выпуская пистолет из рук, к ручью освежиться, и тут произошло нечто совсем странное – по пути к воде почувствовал себя еще хуже. Мутить стало нешуточно, и сердце заколотилось просто как бешеное. Как сердце зайца, схваченного за уши.