Чтение онлайн

Иными словами, влияние сёгуната упало настолько, что даже городские чиновники уже не могли управлять от его имени, и потому скорейший приезд Хитоцубаси в Киото стал вопросом жизни и смерти для самого бакуфу…

Эти известия повергли сёгунский замок в панику. Министры все как один умоляли Ёсинобу срочно отправиться в императорскую столицу.

Ёсинобу ехать соглашался, но у него было слишком мало надежных самураев. Просить сопровождение у бакуфу было неудобно, да к тому же и невозможно по формальным причинам: Ёсинобу по рождению не принадлежал к главному сёгунскому дому. Поэтому он решил обратиться с неофициальной просьбой помочь людьми к родному для него клану Мито, и пригласил к себе для этого Такэда Коунсай, главного вассала клана Мито и правителя провинции Ига:

– Мне нужны человек десять: знающих, сильных духом, способных дать дельный совет, да и просто готовых жизнь отдать за меня, если понадобится!

Такэда принял приказ к исполнению и после жесткого отсева из многих самураев клана выбрал восьмерых. Некоторые из них, как, например, Хара Итиносин, Умэдзава Маготаро или Кадзи Сэйдзиэмон, остались соратниками Ёсинобу на долгие годы.

Когда Сибусава Эйитиро разговаривал с Хираока Энсиро, Ёсинобу уже был на пути из Эдо в Киото.

Он въехал в столицу пятого дня первого месяца третьего года Бункю (23 января 1863 года) и остановился в буддийском монастыре Хигаси Хонгандзи [64] . Вскоре Ёсинобу получил придворную должность Среднего советника.

Восьмого числа по случаю своего назначения на новый пост он вместе с канцлером Коноэ нанес визит в императорский дворец, а также побывал в особняках многих аристократов.

Процессия, во главе которой передвигался Ёсинобу, имела крайне непривычный для столицы вид. Прежде всего, он ездил не в экипаже, а верхом, к тому же сидя в европейском седле, от одного вида которого поборников «изгнания варваров» уже бросало в дрожь. За господином следовал небольшой кавалерийский эскадрон из числа тех, которые бакуфу в последнее время стало формировать по новому, европейскому образцу. Верхом ехали все – даже женщины и юнцы из свиты, которая в общей сложности насчитывала человек пятьдесят.

О цокоте копыт этой кавалькады скоро заговорил весь город. «Да, это уж подлинно какой-то необычный даймё», – думали простые горожане, а аристократы и самураи не знали, что и думать.

Впрочем, еще до появления Ёсинобу в столице киотосцы могли составить о нем впечатление со слов Фудзита Токо, воина из Мито, безвременно погибшего во время землетрясения Ансэй. Как передавали его земляки-самураи, квартировавшие в столичном храме Хонкокудзи, Фудзита якобы сказал:

– Ёсинобу на голову выше своего отца Нариаки, и нескоро явится превосходящий его. Хоть ныне и нет под небом настоящих мужей, но ничто не вечно. Доверимся природному ходу событий. Увидите: когда-нибудь он возьмет в свои руки власть над страной!

Сторонники «изгнания варваров», можно сказать, боготворили Фудзита Токо, поэтому его слова бальзамом лились на души ронинов, собравшихся в Киото…

Вскоре после приезда Ёсинобу в столицу с ним неожиданно захотел встретиться Кусака Гэнсуй, один из вождей радикального крыла клана Тёсю.

– Да! А что тут такого?! – стучал себя по колену Кусака, обращаясь к своим соратникам. – Хочу своими глазами посмотреть, что за птица этот Средний советник Хитоцубаси!

– Тогда мы тоже пойдем! – вскочили его спутники, расправляя широченные штаны-хакама [65] . Идти к Ёсинобу вызвались Тэрадзима Тюдзабуро из клана Тёсю, Тодороки Бухэй из Хиго и еще один молодец из Хиго по имени Каваками Гэнсай. Гэнсай носил характерное прозвище «Головорез»; наверное, он и сам вряд ли мог сказать, сколько сторонников открытия страны зарубил за последний год.

Громыхая деревянными сандалиями, перепоясанные мечами самураи заявились в храм Хигаси Хонгандзи, в котором остановился Ёсинобу, и протянули опешившему привратнику свои визитные карточки:

– Уж пожалуйста, не сочтите за труд принять!

Такое поведение уже само по себе свидетельствовало о том хаосе, который ныне воцарился в Киото. В прежние времена и в страшном сне не могло привидеться, чтобы безродные самураи пытались удостоиться аудиенции Ёсинобу, представителя одной из семей самого сёгунского дома! А теперь такие люди свободно обходят в Киото с визитами особняки знатных царедворцев, запугивают их, да просто обращаются с ними, как со старыми приятелями, либо вовсе не замечают, как ненужные вещи. Словом, ломают все сословные различия и ведут себя совершенно на равных. Да что там на равных! Теперь безотечественные самураи вертят императорским двором, и часто пьяные выкрики перебравшего ронина наутро расходятся по стране строками императорского рескрипта! И сегодня, когда даже правительство бросает в трепет от императорских указов, нечего удивляться тому, что они могут запросто заявиться к Ёсинобу и потребовать с ним встречи.

«Да, в Эдо о таком, с позволения сказать, визите и помыслить было нельзя, – думал Ёсинобу, собираясь к незваным гостям. – Так вот, значит, какова она, столица!»

– Проведите их сюда! – приказал он слугам, раздумывая о том, как же быстро привык он к жизни в Киото. Ёсинобу сейчас двадцать семь лет, он полон сил и энергии, и он найдет, что противопоставить их бредням! «Растереть наглецов в порошок, так, чтобы и щепотки яда от них не осталось!» – решил он.

Однако осторожные советники принялись отговаривать его от встречи с Кусака. Особенно резко выступил против нее господин Окабэ, Главный инспектор бакуфу и правитель провинции Суруга, который прибыл в Киото вместе с Ёсинобу. В результате Ёсинобу решил уступить его доводам и сказаться больным.

Однако визитеры и не думали уходить. Тогда Окабэ решил встретиться с ними сам. Визитеров проводили в комнатенку рядом с прихожей.

– Ныне в прениях о том, открывать страну или нет, мнения разошлись, – напыщенно начал 24-летний Кусака. Казалось, что он читает вслух китайских классиков. Его речь сводилась к тому, что бакуфу должно, наконец, проникнуться благоговейным трепетом перед решением Его Императорского Величества и незамедлительно установить дату высылки из страны всех чужеземцев. В противном случае мятежники, идущие против воли государя, получат достойный отпор.

Когда эти слова передали Ёсинобу, который находился в одном из залов в глубине монастыря, то он понял, что и здесь оказался прав: за словами об изгнании иностранцев скрывалась обыкновенная ненависть к бакуфу.

– Да, в здравом уме с ними говорить не о чем, – пришел к выводу Ёсинобу и через Окабэ приказал дать визитерам на прощание какой-нибудь уклончивый ответ. Но гости наотрез отказались уходить:

– Вы мне байки-то не рассказывайте! Мы не за тем пришли! – кричал Кусака и до глубокой ночи все ждал, когда же к нему выйдет Ёсинобу и объявит точную дату изгнания варваров.

Но незваным гостям все же пришлось убираться восвояси. Уже в дверях Кусака стал озлобленно огрызаться:

– Я-то думал, Хитоцубаси – это герой, надежда и опора страны! И что я слышу? Одни тошнотворные отговорки, словно у мелкого писаря! Если это и есть слова вашего хваленого Ёсинобу, то сюда мог бы и сёгун приехать – все равно это ничего не изменит. Теперь мне ясно: в бакуфу и не думают гнать чужаков! Они просто обманывают императора!

Ёсинобу хорошо знал, откуда шло это высокомерие так называемых «людей долга» – фанатичных сторонников императора. Это все Гакусюин! [66]

Со времен сёгуната Муромати [67] придворные аристократы не имели возможности высказываться о государственных делах. Но месяц назад, что называется, в духе времени, это им было дозволено. Отобрав 29 аристократов, их пригласили в один из залов Гакусюин. Однако дискуссии не получилось: все приглашенные оказались связанными с кланом Тёсю и выражали только одну точку зрения. Верховодили там Сандзё Санэтоми и Анэгакодзи Кинтомо. Они-то и наставляли таких, как Кусака, снабжая их, между прочим, подложными «императорскими указами».