Чтение онлайн

– Графиня, ваш голос - драгоценное достояние человечества. Надо его беречь, - пожурил ее отечески Сиверс, накидывая пурпурную шаль на ее оголенную грудь.
– А кто же был этот дикарь?

– Князь Цицианов, наш благородный рыцарь и защитник, - отрекомендовала баронесса, делая иронический реверанс перед низким рябым господином неопределенного возраста, с раскосыми глазами.

– Который к тому же совсем не умеет править, - вставила со смехом княжна.

– Совсем незаслуженное обвинение, - заметила вполголоса камергерша.

– Сами посудите, что же мне оставалось делать, когда лошади пугались звона гитары и каждую минуту готовы были понести. Мы могли все разбиться,

а дамы на все мои просьбы отвечали только смехом - оправдывался князь, еще не успокоившийся после приключения в дороге.

– И вам хотелось нас побить! Признайтесь, - приставала к нему графиня, заглядывая ему в мутные, как бы сваренные глаза.

– Я бы предпочел вас - проглотить!
– огрызнулся князь, окидывая жадным, похотливым взглядом ее бюст, чуть-чуть прикрытый алой прозрачной тканью.

– И меня тоже, да?
– допытывалась баронесса.

– Князь не Ирод и не занимается истреблением младенцев, - защищал князя, улыбаясь, Сиверс.

Вдруг он резко повернулся, шепнул что-то графине и направился с ней к боковому крыльцу, как будто умышленно избегая Бухгольца, пробивавшегося как раз к нему под перекрестным огнем неприязненных взглядов.

Прусский посол остановился, озираясь довольно растерянно кругом, но вскоре рядом с ним очутился Подгорский, маршал, еще несколько близких людей, которые с большой торжественностью проводили его со ступенек вниз, так как музыка заиграла уже полонез, и гости высыпали в парк.

Багровый лес колеблемых ветром факелов освещал им дорогу.

Воина шел один, искоса наблюдая за каким-то юношей, с некоторых пор неотступно следовавшим за ним. Вдруг оба остановились, глянули друг другу на близком расстоянии в лицо, и Воина воскликнул с преувеличенно патетической нежностью:

– Неужели, действительно, глазам моим суждено опять лицезреть ваше благородие, господина поручика Севера Зарембу?

– Воина! Казик Воина!
– вскричал в ответ с полным радости изумлением юноша, бросаясь в распростертые объятия.
– Свою смерть я, кажется, скорее мог бы ожидать здесь встретить!

– Да пожалей, медведь, хотя бы мою куафюру!

– Какая встреча! Я с трудом верю своим глазам.

– Ничего, проверил на моих ребрах!
– рассмеялся Воина, потирая свои бока.

– Чтобы я мог тебя встретить в Гродно - мне никак не приходило в голову!

– Помилуй, а где же я должен бы быть?

– Я воображал, что ты весело проводишь время в Варшаве или в деревне.

Воина в ответ засвистал обрывок какой-то минорной мелодии.

– Я еще весной проиграл Миончинскому последнюю душу из Заторов. Все пошло к черту - с треском, как писал мне мой поверенный. А в Варшаве мне тоже незачем было торчать. Там уже пахнет мертвечинкой и остались одни старые ханжи, состоящие на поклонении при отце примасе, проливающие слезы кредиторы банкрота Теппера да городская шушера. Пустыня, говорю тебе! Дукат там такая же редкость, как девичья невинность в Гродно. Водятся они кой у кого, у Игельстрема, но и тот после выборов не так уж щедр. Представь себе, в последнее время мне уже не хотели больше отпускать в кредит у Яшовича ни одной бутылки. О времена, о нравы!
– как стонет наш дружище Стась, когда Сиверс отказывает ему в авансе. А посему я покинул неблагодарный град и вот блаженствую в этом гродненском раю.

– Мне говорили, что ты стал советником кого-то из знатных вельмож.

– Я не люблю ни питаться огрызками с барского стола, ни держаться за ручку господской двери. Живу по-прежнему - как всегда, обожаю женщин, вино и золото. Вот и сейчас предвкушаю удовольствие хорошо поужинать во славу покровителя и, если повезет, выиграть в "фараон" малую толику дукатов.

– Так это торжество в честь Сиверса?

– Ты спрашиваешь, точно с луны свалился.

– Я приехал только сегодня утром, весь день проспал, а вечером меня забрал с собой старый товарищ, привез сюда, сам куда-то запропастился... Теперь я встретил тебя, - и больше ничего не знаю.

– Ну, коли так, заруби себе на носу: сегодня седмица после именин Сиверса. В честь сего, а также для выражения признательности за благополучное проведение союзного, или, как говорится громко, "альянского", договора мы будем веселиться до рассвета. Запомни хорошенько этот четверг первого августа 1793 года.

– А кто же тратится так усердно на эти празднества?

– Пулаский, волынский депутат и маршал-предводитель Тарговицы. Не беспокойся, однако, почтенный шляхтич не останется в накладе, все расходы ему вернутся, с немалой лихвой, из посольской казны. Наши заправилы сейма всегда очень щедры за чужой счет.

– Я с удовольствием полюбуюсь на деятелей конфедерации.

– К сожалению, самого цвета, пресвятой троицы ты уж не увидишь. Говорят, что из дому, который должен скоро рухнуть, прежде всего улетают птицы. Может быть, потому Щенсный-Потоцкий наслаждается в Гамбурге дорого оплаченными ласками мадам фон Витт, Браницкий в Петербурге обивает пороги графа Зубова, а Ржевуский зарылся в деревне - учит корчмарей, как лучше спаивать мужиков, и пишет ученые трактаты для своих экономов о том, как драть шкуру с крепостных. Иногда, впрочем, он появляется в Гродно, особенно когда ему пригрозят военным постоем или чем-нибудь подобным, наговорит кислых слов пруссакам и королю, наплачется на упадок духа свободы и, умилостивив Сиверса, исчезает опять с горизонта. Мелкоты же тарговицкой достаточно, - насмотришься. Кишат, как пчелы, над посольским медом. Нынче это самая многолюдная фракция.

– Есть еще в Речи Посполитой и честные!
– воскликнул Заремба с таким жаром, что Воина внимательно оглянулся кругом и шепнул ему на ухо:

– Смотри, не откровенничай на людях. Здесь стены имеют уши. Особенно личность "покровителя" и августейшей "союзницы" неприкосновенны, каждое слово будет доложено. Пожалуй, я один еще пользуюсь привилегией говорить, что мне нравится, потому что меня знают все как игрока и пьяницу. И так немало уж неосторожных сгинуло потом куда-то бесследно...

– Ты рассказываешь что-то невероятное. А где же свобода? Где же конституция?

– Пока что в закладе у Сиверса. Идем скорей, а то займут все лучшие места.

Молодые люди догнали гостей, собравшихся на берегу Городничанки и восторгавшихся совершенно неожиданным зрелищем.

На краю причудливо изрезанного и заросшего кустарником оврага, по дну которого, булькая, струилась речонка, возвышался увенчанный куполом турецкий шатер в желтую и зеленую полосу, подшитый алым кумачом, с шикарно сервированным огромным столом посередине, сгибавшимся от тяжести серебра, фарфора, хрусталя и алебастровых урн, державших в плену многочисленные огни. А рядом с ним, на холмистом берегу и в искусственно насаженных розовых рощицах стояли приземистые китайские пагоды с загнутыми кверху крышами из зеленой соломы, покоящиеся на позолоченных, обвитых гирляндами из цветов драконах. Каждая пагода была приготовлена только на десять персон и сверкала серебром, канделябрами из позолоченной бронзы и фарфора филигранной аугсбургской работы, украшавшими столы.

– В самом деле, необыкновенное зрелище!
– похвалил сам Сиверс, а за ним и другие наперебой пели дифирамбы удачной идее маршала.

Пулаский, очень довольный всеобщим одобрением, то и дело откидывал назад белые разрезные рукава своего кунтуша и широким жестом приглашал к столам, самолично рассаживая дам и гостей по знатнее.

Первым в шатре усадил он Сиверса, вокруг него заняли места послы соседних держав, влиятельные дамы, епископы, министры Речи Посполитой и наиболее влиятельные депутаты сейма. Остальные гости заняли пагоды, составляя компании сообразно симпатиям, связям и дружеским отношениям.