Чтение онлайн

Наиболее известен подвиг 30 солдат Модлинского полка с тремя офицерами: поручиком Юнием, подпоручиками Данильченком и Богдзевичем, и двумя кондукторами морской артиллерии Дубининым и Венецким. Эти бесстрашные люди, будучи оставлены для охранения пороха и снарядов в башне, завалили отверстие в нее ведущее — каменную арку, турами и фашинами и очищая меткими выстрелами сквозь ружейные бойницы площадку за башнею, продолжали вести бой.{717}

Но как бы ни были готовы русские к встрече неприятеля, тщательное планирование удара союзниками принесло свои плоды — он был внезапным и неожиданным. Часто исследователи и участники считают, что его начало было просто «проспанным». Подтверждение тому можно обнаружить в записках Липранди. Павел Петрович Липранди, единственный из русских командующих имевший успех в сражении на Черной речке, к 27 августа был возвращен на Мекензиевы высоты и до дня штурма крепости оставался «…праздным зрителем овладения неприятелем севастопольскими укреплениями».{718} В этот день он по своему обыкновению поднялся на расположенный рядом с биваком курган, называемый «вышкой», и начал осматривать панораму местности. Ему были отлично видны весь неприятельский лагерь и осадные работы, ведущиеся у севастопольских укреплений.{719} «Усиленное бомбардирование севастопольских укреплений, произведенное неприятелем в предшествующие дни, давало Павлу Петровичу как бы предчувствовать, что союзники после такой бомбардировки намерены что-либо предпринять. Не спав всю ночь, предшествовавшую последнему штурму Севастополя, он в пять часов утра был уже на вышке. Всматриваясь в неприятельское расположение, он при рассвете заметил общую суматоху во всех частях войск и скоро после того половина армии встала в ружье и стала двигаться. Павел Петрович тотчас же послал своего адъютанта Талызина с этим известием к начальнику главного штаба армии. Последний не верил сообщению и хотя отвечал, что этого быть не может, что погода сырая, что в такой день штурма быть не может, что такие движения неприятель производит каждый день и проч., но тем не менее спросил по телеграфу в Севастополь: не замечается ли чего-нибудь у неприятеля? И получил в ответ: “ничего не замечается”».{720}

Что генерал Липранди не заблуждался, мы можем найти и у противника. Например, у Шарля Боше в «Крымских письмах»: «С самого раннего утра большинство находилось в траншеях. Чтобы не разбудить врага, мы воспользовались полумраком утренней зари».{721}

Последовавшее затем — почти анекдотично, но последствия не были веселыми. Естественно, что не видя того что открылось взору генерала Липранди, начальник штаба отправил Талызина назад со словами: «Павел Петрович, конечно, все это видел во сне».{722}

Сон быстро стал явью. Едва первые части союзников в полной боевой экипировке скрылись в траншеях, поднялась вторая половина союзной армии. Действие повторилось. Липранди отправил поспешно с этим новым известием штабс-капитана гвардейского генерального штаба Веймарна, «…но и это известие в глазах начальника главного штаба имело одинаковый же исход, что и известие привезенное Талызиным. Не было даже дано знать на Малахов курган, от которого неприятельская траншея находилась лишь в нескольких шагах, так что неприятель совершенно неожиданно ворвался в укрепление».{723}

Французы готовились к последнему акту растянувшейся почти на год драмы. Всё было направлено к одному — сегодня город должен пасть! Солдаты и офицеры, понимая торжественность момента, готовились к нему с ритуальным благоговением: «На следующий день каждый готовился к бою так, будто должен был идти на смотр. Я нигде не отмечал на лицах малейших следов беспокойства. Нужно также сказать, что мы были весьма рады с этим покончить во что бы то ни стало. Испытанные страдания, впрочем, лишь закалили нас перед этим последним и торжественным испытанием. У меня было время написать два письма, передающих вам мои приветы в момент, когда мы, не без сожалений, думаем о вечной разлуке и готовимся к ней».{724}

И солдаты, и офицеры, и генералы прощались друг с другом, отдавали последние распоряжения на случай своей гибели. Остальное идет своим чередом: «Завтрак, в котором, следуя моим привычкам, я принимаю мало участия, был приготовлен как обычно. Он не был ни веселее, ни грустнее. Мой брат Альфред, проходя мимо нас со своими солдатами, спокойно отправляющимися в траншеи, оторвался от них, чтобы обнять нас…».{725}

Лейтенант Варэнъ из 39-го линейного полка за сутки узнал о приближении решающего штурма: «7-го сентября, когда я выходил из штаба дивизии, меня задержал заместитель начальника штаба полковник Кольсон. Это был бывший соученик моего брата Жюля по лицею города Нанси. Он сообщил мне по секрету, что очередной штурм назначен на следующий день. Часть ночи я провел за написанием писем, самое длинное из которых было предназначено моим родителям на случай моей возможной смерти. С раннего утра я отправился в госпиталь навестить Гремийе. Я пообещал сообщить ему важную новость при условии, что он в дальнейшем сделает вид, что ничего не слышал. Получив обещание и сообщив ему о штурме, я передал Гремийе свои письма на случай, если погибну. В отчаянии, храбрый юноша порывался немедленно вернуться в часть, но я напомнил ему о его обещании, и он был вынужден смириться с участью хранителя моих писем».{726}

При движении к русским позициям французские батальоны находились под обстрелом русских стрелков, свидетельствующих о том, что далеко не все защитники Севастополя деморализованы и сопротивление будет минимальным. Некоторые из неприятельских солдат расстались жизнью, едва дойдя до передовых линий: «За несколько шагов до траншей, шедший рядом со мною сержант Пеше, был смертельно ранен неприятельской пулей»{727}.

Непосредственно перед началом атаки союзные батареи сделали три последних залпа из всех орудий. Не успел рассеяться пороховой дым, как «…густые цепи в несколько линий, поддерживаемые резервами в колоннах, внезапно выскочили из траншей и стремительно бросились на наши верки».{728}

Артиллерийский обстрел в последние минуты перед штурмом достиг своего апогея за последние две бомбардировки. И это было не просто желанием расстрелять оставшиеся заряды. Усилив огонь, союзники старались заставить защитников крепости отойти от своих батарей, деморализовать их окончательно, давая возможность собственной пехоте с минимальными потерями ворваться на бастионы.

«Необходимая и неизбежная прелюдия всего приступа — наша осадная артиллерия, великолепная как в качестве, так и в количестве — с крайней яростью загремела против города по всей линии одновременно. Речь шла о том, чтобы привести в смятение несчастных защитников и отбросить их как можно дальше от насыпей, которые мы будем штурмовать».{729}

В определенной степени это удалось. Со стороны русских это выглядело так: «Наши секреты в продолжение ночи доносили о сборе в неприятельских траншеях значительных сил и мы готовились к отражению штурма: орудия были заряжены картечью, банкеты заняты пехотою, резервы поставлены вблизи укреплений. Но прошло несколько часов, и неприятель, не производя штурма, продолжал истреблять наши войска адским огнем, что заставило нас отвести назад резервы, оставя на банкетах и при орудиях только необходимое число людей».{730}

Ровно в 12 часов, в строго установленное время, без дополнительных команд, союзники начали активно действовать против позиций внешнего укрепленного пояса Севастопольской крепости: «…генерал Боске, находящийся в наиболее приближенной к городу со стороны малого редана 6-й параллели, окруженный своим штабом, обнажает шпагу и командует сильным и грозным голосом: “Барабаны и трубы, играть атаку! Друзья мои, вперед! Да здравствует император!” (Восклицания французов как в крайних опасностях, так и в великих радостях, такие же как “Да здравствует король!”). Этот приказ повторяется одновременно по всей линии, его разносит ветром так же, как звуки музыки всех наших фанфар. Войска во главе с офицерами, обнажившими шпаги, выходят одновременно из траншей. Вот знак, торжественный момент! Наиболее кровавые бои, на которых только можно присутствовать, длившиеся весь день, подробности которых будут вам преподнесены личными и официальными докладами. В военном деле такой важности и охватывающем довольно большое пространство — несколько лье — видно только то, что происходит возле тебя, в поле зрения».{731}

Казалось, удача сопутствовала неприятелю. Первые линии русских укреплений были взяты почти сразу. Сопротивление было очаговым: «В первые моменты штурма мы поверили, что дело выполнено блестяще и почти закончено так же быстро, как удар молнии; но русские, спрятавшиеся под землей от нашего адского огня, вскоре возобновили оборону; мы едва смогли удержаться на завоеванных позициях со стороны куртины и малого редана».{732}

Русские солдаты и матросы еще раз продемонстрировали свои прекрасные боевые качества. Хотя на многих участках неприятель уже «сидел верхом на пушках», это ничуть не повлияло на тот отпор, который он получил. Вскоре положение союзников стало шатким. На некоторых участках французские солдаты были выбиты и спасались бегством в ближайших апрошах: «…мы оказываемся в настоящей огненной буре; на нас сыпался со всех сторон дождь снарядов; будто это был град, уничтожающий колосья в поле. Мертвые и раненые лежали грудами на нашем пути. Мы не знали, что делать: этот прилив и отлив наших солдат, бегущих к нам назад от врагов отбросивших их, — из-за всего этого можно растеряться».{733}

Ключевая позиция русской обороны пала не сразу. Французам пришлось отражать несколько яростных контратак защитников Севастополя…

После того как Малахов курган был окончательно захвачен французами и очищен от последних оказывавших сопротивление защитников, русские предприняли несколько попыток вернуть его.

Хотя французам и удалось взять очень быстро передовые линии укреплений, призрак близкой победы внезапно начал ускользать от них. Очнувшись, загрохотала русская артиллерия. Огонь пехоты, пересидевшей наиболее опасное время бомбардировки в укрытиях, а теперь покинувшей их, был открыт с самых близких дистанций. Теперь и неприятель начал нести потери. Одним из первых был ранен генерал Воске. Первые минуты боя именно его спокойствие и распорядительность, с которыми он, сохраняя «…совершенное спокойствие и хладнокровие» отдавал приказы, давали французам удерживать инициативу за собой.{734} Вскоре осколок разорвавшейся позади его штаба гранаты вошел ему в правый бок. Немного постояв, генерал побледнел и упал на руки своего адъютанта Боше.{735} Это ранение не дало генералу долгой жизни, став причиной его ранней смерти в 1861 г. Первое чувство, охватившее его штаб — был шок. Все понимали, насколько зависело взятие крепости от умелого командования, бывшее в руках столь умного и расчетливого военачальника, которым проявил себя в Крыму Боске. И он сделал все, чтобы сохранить управляемость ходом боя: «…Какое тяжелое чувство среди нас! Потеря такого командующего может помешать успеху! Смелый раненый был еще в силе справляться обо всем, предупредить генерала Пелисье, находящегося на Зеленом холме, чтобы тот заменил его. И только намного позже, когда силы его вдруг покинули, он позволил унести себя с поля брани».{736}