Чтение онлайн

Гребцы разговорились и начали пересказывать совсем уж невероятные истории вроде той, что возле Массилии растёт дерево, на котором зреют стручки, как у бобов, и стручки эти полны камней, а в Рошморе есть кусты, в просторечии именуемые туманниками, y них крупные ягоды, и цветут они, как виноградная лоза. Но в день святого Иоанна [93] ягоды у них исчезают.

Кто-то из гребцов начал рассказывать про морские воды, которые у берегов Лангедока застывают и превращаются в соль.

– Вот это, ребята, чистая правда, – сказал капитан, который незаметно подошёл и стоял за спинами гребцов. – У побережья там полно солончаковых болот, и хороших гаваней совсем мало. Те, кто идёт со мной не в первый раз, видели это своими глазами. Это, не в обиду целителю Павлу, не аисты, которые выпихивают из гнезда воронёнка, это то, что мы увидим уже скоро. А потому, хватит болтать языками! Господа пассажиры могут пойти и отдохнуть в своих каютах, а остальные – живо за работу! Вы что, не видите, что ветер стихает, и скоро галеру течением понесёт обратно? Кто хочет вернуться в Константинополь, может прыгать за борт и идти пешком, как Христос по водам моря Галилейского, [94] а нам надо в Массилию! Ну-ка, парус – убрать, и чтобы через пункт [95] я услышал стук вёсел в уключинах!

В Массилии я простился с Гильомом. И, хотя во время плавания мы проводили вместе много времени и подолгу беседовали, расстались мы холодно и равнодушно. Так бывает, когда у каждого впереди своя дорога, и мыслями он уже в будущем, а не в прошлом. Гильом собирался посетить какой-то монастырь (название я не разобрал, а переспрашивать не стал), чтобы возблагодарить Господа за благополучное возвращение. Я же собирался снять комнату на постоялом дворе, чтобы отдохнуть от плавания и решить, что делать дальше.

Прощание с капитаном галеры и с гребцами было куда более искренним. Капитан, как и обещал, не взял с меня вторую часть платы, хотя я и предлагал ему деньги. Впрочем, с крестоносца он тоже не взял лишнего, может быть, потому, что у того просто не было денег, а может, потому, что Гильом взял на себя охрану стоянок. Как бы там ни было, плавание окончилось успешно. Галера и товары не пострадали, все люди были живы и здоровы, что, говорят, случается нечасто. На радостях капитан не захотел и слышать о деньгах, так как по его словам пассажиры принесли ему удачу. Гребцы и воины обнимали меня, хлопали по плечам и вообще всячески изъявляли дружелюбие, так что из их объятий я выбрался изрядно помятым.

Я не мог раскрывать истинную цель моего путешествия, поэтому спросить совета мне было не у кого. На всякий случай я поинтересовался у капитана, как быстрее и безопаснее добраться до Тулузы, и он посоветовал добраться морем до Нарбо, [96] а там купить осла и ехать по старой римской дороге, которая, говорят, вполне сохранилась и ведёт до самой Тулузы.

Распрощавшись с командой галеры, я отправился на поиски постоялого двора. На повороте я оглянулся и вдруг понял, что не знаю названия судна, которому вверял свою жизнь, и которое пронесло меня по двум морям. И устыдился я, ибо сказано:

Массилия не понравилась мне. По сравнению с Константинополем, она выглядела как грязная деревня. Не было ни каменных причалов, радующих глаз благородством линий и изумительной работой каменотёсов, ни мощных стен, защищающих город от нашествия врагов. Были кучи смрадного мусора, гниющие отходы, пыль, помёт морских птиц. Мне нужен был постоялый двор, достаточно далёкий от моря, чтобы не оказаться притоном для моряков и их девок, и достаточно далёкий от центра города, чтобы не слишком облегчить мой кошель. В довершение ко всему я отвык от длительных пешеходных прогулок. Твёрдая земля качалась под ногами, икры скоро начали неметь, а колени дрожать, как у древнего старца.

После утомительного хождения под жгучим солнцем по кривым, запутанным улочкам Массилии я наконец нашёл пристанище, которое хотя бы не вызывало отвращения. Первый этаж был сложен не то из глиняных кирпичей, не то из местного камня, а второй – деревянный. Внизу размещался трактир, а комнаты наверху сдавались внаём. Я поднялся по узкой, расшатанной лестнице без перил и выбрал комнату с окном во двор. Убранство моего жилья было страшно примитивным: в одном углу валялся грязный сенник, а в другом на чурбаке стоял глиняный кувшин с отбитым краем.

Я вздохнул, вытряхнул из кувшина дохлых мух и сходил вниз за вином. Потом задвинул засов, бросил дорожный мешок на пол, скинул обувь, с наслаждением повалился на своё ложе и тут же вскочил с богохульными проклятиями. Вознеся Господу краткую молитву с извинениями за злоязычие, я вытряс содержимое сенника на пол и половину колокола выбирал из него колючки, веточки и прочий мусор. Теперь можно было ложиться без опасений. Правда, пол оказался изрядно замусоренным, но я решил не обращать на такую мелочь внимания.

За два месяца плавания я совершенно отвык от одиночества. На галере, в своей крохотной каюте, слушая стук вёсел, плеск волн в борта, свист ветра в снастях и бесконечную, однообразную перебранку гребцов, я страстно мечтал о тишине и одиночестве. И вот теперь, оказавшись в отдельной комнате, которая казалась мне огромной и неуютной, я не мог найти себе места.

Отпив из кувшина, я лёг, заложив руки за голову, и стал думать, что мне делать дальше? Где и как искать украденную крестоносцами книгу? На море я неоднократно пытался взывать к ней, но отклика не было. Я надеялся, что текучие воды не позволяют книге услышать мой зов, а на суше всё будет иначе. Однако надежды мои оказались тщетными. Сколько я ни вслушивался, увы, я не чувствовал присутствия Евангелия. Это могло означать что угодно. Книгу могли увезти в другое место, могли уничтожить, польстившись на драгоценности оклада, наконец, я мог утратить способность ощущать её присутствие или святыня просто не желала мне отвечать.

Можно было обратиться за помощью в общину добрых христиан, но я не знал, где её искать. В Константинополе я не подумал спросить об этом у Никиты, а сам он ничего не сказал. Наверняка, такая община в Массилии была, и даже не одна, но как её найти? Своих храмов общины не имели, а идти за помощью в церковь католиков было небезопасно. Никита говорил, что Рим относится к учению альбигойцев враждебно, и по доносу приходского священника я мог запросто очутиться в темнице.

Так в раздумьях я не заметил, как погрузился в тяжёлый, болезненный сон. Проснулся я от духоты и нестерпимой вони. К несчастью, комнату я выбрал неправильно, потому что она оказалась над кухней, и когда ближе к вечеру начали жарить рыбу не на благородном оливковом масле, а на какой-то гадости, от чада не было спасения. Я спустился вниз и попросил заменить комнату, но хозяин сказал, что все остальные уже заняты, и удивился, чем мне не нравится запах «прекрасной, свежевыловленной рыбы. Хотите попробовать?» Я отказался от рыбы, взял хлеб, маслины и кувшин кислого белого вина, потому что красные, особенно молодые, представляли серьёзную угрозу для желудка и могли надолго приковать непривычного человека к известному сарайчику на задворках. Пить же вместо вина воду было нельзя, так как это почти наверняка означало заражение моровой лихорадкой.

Народу в трактире было немного, хозяин скучал за стойкой, и я решил поговорить с ним.

– Почтенный, – сказал я, кладя перед ним монету, – я только сегодня приплыл из-за моря, никогда раньше не был в вашем прекрасном городе. Не согласишься ли ты ответить на пару моих вопросов?

– Вижу, что ты не местный, – равнодушно сказал трактирщик, пряча монету, – говор у тебя приметный, да и одет ты не по-нашему, но в Массилии бывает народ со всего света, мы привычные. Спрашивай.

– Я, видишь ли ты, целитель, приехал, чтобы постичь лекарскую мудрость, которая известна у вас и которой не владеем мы у себя за морем.