Чтение онлайн

За два или три колокола город превратился в кладбище. Крестоносцы бродили по улицам, сгибаясь под тяжестью награбленного. Начались драки из-за дележа добычи. И вот только тогда вмешались французские бароны, но двигала ими не совесть, а алчность. Кто-то сообразил, что богатая добыча досталась простым воинам, а знать не получила ничего. На улицы мёртвого города, лязгая доспехами, вступили отряды тяжёлой рыцарской пехоты. У рутьеров и крестоносцев попросту отбирали награбленное, а тех, кто пытался сопротивляться, убивали. С рыцарями легковооружённые наёмники, конечно, сражаться не могли. Они отступили вглубь кварталов и сделали по слову аббата Сито – подожгли город, чтобы его богатства не достались никому. Деревянные дома на окраинах запылали, как сухие листья. Над гибнущим Безье навис огненный смерч. Все, кому посчастливилось выжить, в ужасе бежали из города. От жара треснули и рухнули перекрытия собора, возведённого в честь Марии Магдалины. Собор стал могилой для тех, кто искал в нем убежища в день памяти святой… [144] Вот так и начался Крестовый поход против еретиков, предпринятый матерью нашей, римской католической церковью.

Ты спросишь, зачем я тебе всё это рассказываю, так? – внезапно спросил Гильом и тяжело посмотрел на меня.

Я растерялся.

– Нет, что ты, что ты…

– Не спорь, это написано на твоём лице. Но мне не у кого больше спросить совета. Скажи, что должен сделать человек, помеченный клеймом дьявола?

– Н-не знаю… Я же не священник. А ты, собственно, о ком?

– О себе, о ком же ещё? – спокойно ответил Гильом.

– Не замечал за тобой пристрастия к курению гашиша.

Гильом покачал головой.

– От крестоносцев я слышал о Хасане ибн Саббах [145] и его убийцах-гашишинах, но понятия не имею, что это за штука. Я не безумец, если ты это имеешь в виду, и мой разум пока не совсем отравлен вином, хотя после взятия Безье я ни дня не был трезвым. Если бы всё было так просто… Бросился на меч – и конец всему. Но что станет после смерти с человеком, душой которого завладел враг рода человеческого? Не знаешь? Вот и я не знаю. А вдруг самоубийство окончательно погубит мою душу? Я не могу так рисковать.

– Да с чего ты решил, что проклят?! Сон что ли скверный увидел? Так если будешь столько пить, скоро и наяву будешь видеть чертей, змей и прочую мерзость!

– Не горячись, – Гильом накрыл мои пальцы ладонью, ледяной и липкой, как у мертвеца. Я с трудом сдержал дрожь и заставил себя не отнимать руку. – Ну посуди сам. Я принимаю крест и отправляюсь защищать Гроб Господень, а вместо этого присутствую при гибели Зары и участвую в разграблении твоего родного города. Потом возвращаюсь домой и, чтобы загладить свои прегрешения, иду в новый Крестовый поход, который оканчивается резнёй в Безье и опять-таки пожаром. Что я должен подумать? Что там, где я появляюсь, проливается невинная кровь, в муках умирают старики, женщины и дети, горят дома. Разве нет? Я, как чумная крыса, несу смерть!

Рыцарь грохнул кулаком о стол и уронил голову на столешницу. Плечи его судорожно вздрагивали, он как-то странно закашлялся, и я не сразу понял, что этот чёрствый и жестокий воин, человек меча, плачет. Я перегнулся через стол и молча положил руки ему на плечи. Гильом затих.

– Друг мой, ты отнюдь не проклят. Но ты в опасности, потому что впал в грех гордыни, ведь сказано:

Неужели ты думаешь, что если бы ты отказался от похода, Константинополь не был бы захвачен, а Безье не сожжён? Не спрашивай меня, по чьей воле или вопреки чьей воле совершились эти ужасающие злодеяния, но они уже отошли в прошлое. Мы – суть беспомощные песчинки, которые морские волны по своей прихоти выносят на берег или утаскивают в пучину, чтобы, в конце концов, стереть в безвидную пыль. Разве может песчинка повелевать морем? Да пусть и не морем, а рекой, ручьём, родником!

– Но ведь сказано также:

– возразил Гильом.

Я мысленно вздохнул. Крестоносец сейчас находился в таком состоянии, что не способен был воспринимать доводы разума, он нуждался в убеждении. Говорить можно было что угодно, главное – убедительный тон. Моя воля должна была победить его волю, истерзанную муками совести и страхом.

– Положи руки на стол, – сказал я. – Нет, не так, запястьями вверх. Теперь хорошо. Смотри мне в глаза. Дыши ровно и глубоко. Так… Так… Ещё… А теперь слушай меня и запоминай. Я не вижу мрака в твоей душе. Ты чист. Слышишь меня? Чист! Воистину несчастен тот, кто не испытывает мук совести, тебя же она уязвляет когтями острыми, раня тело и иссушая душу. В том, что произошло, нет твоей вины! Ты больше не будешь казнить себя за несовершённые преступления. Повторяй за мной!

Гильом, как заворожённый, глядел мне в лицо и шептал:

– Я чист… Я чист… Слава тебе, Господи!

Вдруг он нахмурился и спросил:

– А ты не ошибаешься, Павел Иатрос?

– Неужели ты больше не веришь в мои способности целителя?! – изобразил я обиду.

– Нет, что ты, я верю, верю, как я могу тебе не верить? Но, понимаешь… Болезни тела – это одно, а душа – всё-таки другое, это слишком важно и ошибиться никак нельзя.

– Друг мой, ты – воин. В случае ошибки ты проиграешь сражение, но потом можешь учесть её, собраться с силами и разгромить врага. У целителя же противник всегда один – смерть, и она не прощает ошибок. Мы должны выигрывать всегда. Нам нельзя вести бой начерно, потому что второго сражения не бывает. Понимаешь? И если я лечу пациента, я должен быть уверен в своей правоте. Целитель, ну, то есть, достойный целитель, не должен быть сторожем при кладбище своих больных. Да, мы не всегда выигрываем свои сражения, но мы всегда бьёмся до последнего. И у целителя только один союзник – больной. Если он не поверит врачу и не поможет ему, у смерти будет куда больше шансов.

– Прости меня, Павел, – тихо сказал Гильом. – Ты тоже воин, только на свой манер. А я успел забыть тебя и потому усомнился.

– Теперь вспомнил? Вот и хорошо, – улыбнулся я. – Вино ещё осталось? Налей мне немного.

– Господин, позволь спросить, а что было дальше? – раздался голос со стороны ложа, где лежала Альда.

– Ох, прости, мы всё-таки разбудили тебя, – с досадой сказал Гильом.

– Да я давно не сплю, вы так кричали, ужас просто. Только я не помню, как очутилась на этом ложе. Мы ведь сидели за столом…

– Ты устала и задремала, вот учитель и отнёс тебя на мою лежанку.

– Ох, прости, это значит, я спала в твоей постели? – смутилась девушка.

– Не надо извиняться, я сам предложил Павлу перенести тебя. Зато теперь мой подголовный валик будет источать самый прекрасный аромат на свете – запах волос юной девушки, и я по ночам буду вдыхать его и вспоминать, как я был молод и дарил цветы своей возлюбленной. К сожалению, я так и не узнал, чем пахнут её волосы…

Альда покраснела.