Чтение онлайн

Взятый кавказцем темп Новикову уже был не под силу, его движения становились замедленнее, теряли плавность, ту, чисто русскую яркость, с какой он вступил в тесный круг, в глазах появился влажный блеск, и весь он лоснился сейчас от пота, увлажнившего загорелое тело. Правда, пока изо всех сил сопротивлялся своему поражению, натужно дышал и все же носился по кругу, как одержимый, под выкрики зрителей.

– Жми, Леша!

– Жарь!

– Покажь ему русскую...

– Земеля, к ногтю его, к ногтю.

– Хасабьяныч, держи фасон.

– Отжимай Кавказ, Вася...

– Ас-са, ас-са!..

– Не сдавайся.

Над кругом плавал горький махорочный дым, перемешанный с пылью, взметывались хохот и выкрики, по-щенячьи заливались в неописуемом восторге начсоставовские дети, и долго бы еще длилась искрометная, взорвавшая тишину развеселая пляска, не появись почтальон на верховой лошади.

Новиков не выбежал - вылетел вприсядку из круга почтальону навстречу, выделывая ногами коленца и плавно взмахивая руками, дважды прошелся перед ним, приглашая, и лишь тогда отвалил в сторону, под жидкую тень старой яблони.

Важный, медлительный, как сам бог Саваофу почтальон въехал на заставский двор с туго набитой сумкой через плечо, окинул взором веселое общество, выжидая наступления должной тишины и внимания. Ждать ему пришлось считанные секунды. Круг переместился и замкнулся вокруг него и гнедого меринка, отмахивавшегося хвостом от назойливых оводов. С тою же томительной медлительностью кавалерист переместил сумку на переднюю луку, извлек пачку писем и, будто священнодействуя, стал перебирать каждое, не замечая жадного блеска в глазах своих сотоварищей, не видя изменившихся лиц.

– Луковченко, - позвал он, не повышая голоса.

– Я.

– Иван Ефимович?

– Ну, я.

– Танцуй.

Под снисходительно-нетерпеливые улыбки друзей парень, разок пройдясь с раскинутыми для пляса руками, на ходу выхватил конверт из протянутой руки почтальона, просияв лицом, отбежал в сторону, в момент отключившись от всего, что мешало ему остаться один на один с весточкой из дому, в счастливом ожидании чего-то необыкновенного, дорогого ему.

А "бог Саваоф" продолжал витийствовать, восседая на гнедом облаке, остервенело махавшем обрубком хвоста:

– Быкалюк?

– Я!

– Патюлин?

– Я - Патюлин.

– Ведерников?

– Тута.

– Надо говорить: "Здесь". Получай.

– Учи ученого.

– Рудяк?

– На границе.

– Сергеев?

– Который?

– Тебе пишут. Александр где?

– В наряде.

Счастливчики, едва услышав фамилию, притопывали ногами, имитируя пляску, выхватывали письма.

Круг постепенно редел.

"Бог Саваоф" на глазах у всех терял былое величие, опустился с гнедого облака на грешную землю, не оглядываясь на заскучавших ребят, повел меринка в поводу, на конюшню, небрежно забросив через плечо опустевшую сумку, где оставалось несколько нерозданных писем и пачка газет трехдневной давности.

Гнедой, дрожа потной шкурой, дергая мордой, отмахивался от осатаневших слепней, и разжалованный бог Саваоф то и дело сердито оборачивался к нему, грозя кулаком:

– Но ты, балуй тут у меня, чертова орясина!..

День медленно убывал, затопленный солнцем, пропахший запахами хлебного поля и соснового леса, напитанный шедшим от конюшни ароматом свежего сена; из открытого окна командирского домика неугомонный патефон слал в пространство, в, казалось, беспредельный покой обманчиво замершего Прибужья сентиментальный романс о терзаниях покинутой женщины.

Еще длился получасовый перерыв - оставалось несколько свободных минут, и Новиков, сидя под тенью полуусохшей, отцветшей без завязи яблони, прислушивался к мелодии, не вникая в слова; он еще не остыл, в нем продолжала бродить разгоряченная пляской кровь, еще шумело в голове и гудели ноги, а в глубинах сознания возникал, нарастая, протест против нелепого веселья и романса.

Ведерников, прочтя и спрятав в карман гимнастерки письмо, подошел с непогасшей блаженной улыбкой на конопатом лице.

– Сашка-то, свиненок, ходить начал. На своих двоих. Подумать только! Ходит, а!

– Какой Сашка?

– Сынок, мой Сашка, ты что - забыл? Катерина не обманет, она у меня баба серьезная, хохлушка у меня Катерина.
– Ведерников ликующе посмотрел на своего отделенного, и было непонятно, чему он рад - первым самостоятельным шагам Сашки или жене. Он прямо светился от счастья.

– Хорошо, - сказал Новиков.

По тому, как он обронил это слово, по невидящему взгляду, сопроводившему сказанное, Ведерников без труда догадался об обуревающих Новикова тревожных мыслях - отделенный давно не получал писем из дому.

– Молчат?
– спросил он.

– Ничего не понимаю. В чем причина? Что там могло случиться?

– Так уж и "случиться"! Ты им карточку когда выслал?

– Давно. Вместе с письмом. Где-то в половине мая.

– Точно. Семнадцатого. Мы вместе ходили на почту.

– Больше месяца.

– Бывает. Почта, она, брат, когда как. Катерина вот тож обижалась. А опосля получила, и вот, гляди, порядок.
– Он похлопал себя по оттопыренному письмом карману гимнастерки.
– Погодь волноваться, не сегодня-завтра получишь. Старики, чай, не одни, братаны при них, сестры.

– Давно каникулы начались, - думая о своем, сказал Новиков и направился к умывальнику.
– Лето у нас, ты представить не можешь, Ведерников, какое у нас лето на Урале!

Он долго плескался под умывальником, брызгая на себя пригоршнями теплую воду и шумно отфыркиваясь.

Ведерников стоял чуть поодаль, ждал, ощущая к Новикову непонятное чувство близости и жалея его. При всем том он жил письмом Катерины и порывался извлечь его из кармана, чтобы снова перечитать женины строчки, пробовал и не мог представить топающим на неуверенных ножках первенца Сашку, хоть ты что делай - не мог, захотел мысленно представить свою Катерину, но и это ему не давалось. Ладно, успеется, думал он, не понимая, почему на душе становится грустно.

– Какие приказания будут?
– спросил, выждав, пока отделенный умоется и натянет на обожженные плечи рабочую гимнастерку.

– По распорядку дня, - поступил резкий ответ.

Но Ведерников не обиделся, понимал: с отделенным происходит неладное.

– Ты что, Лёшк, растревожился? Ну, не поступило сегодня, так завтра, через три дня придет письмо. В первый раз, что ли? Почта, она, знаешь, как...

– При чем тут письмо?
– ответил нехотя Новиков.
– В нем ли дело? Ладно, пошел я, скоро к старшему лейтенанту являться.