Чтение онлайн

— Она еще у тебя?

Он пожал плечами, потом вздохнул.

— Видимо, по-прежнему в полиции.

Мы стояли так близко, что я видела, как напрягся мускул на его челюсти.

— Но если бы записка и вправду была настолько невнятной, с «примирением и так далее», этого оказалось бы недостаточно, так? Полиция не смогла бы с уверенностью сказать, что она прыгнула сама. Во всяком случае, не на сто процентов.

Он скосил на меня глаз.

— Она была одержима смертью, Эйвери. Слушай, ты ведь тоже это знала.

Я медленно заморгала, припоминая. Да, она не упускала случая упомянуть про то, что могло навредить нам, но я никогда не воспринимала это всерьез. А между тем наше знакомство началось с предостережения насчет столбняка и сепсиса. И эта тема продолжалась, в неожиданные моменты всплывая на поверхность. Как предостережение, шутка, черный-пречерный юмор. Изощренная игра. Но порой я не сомневалась. В том, что это игра. И не знала, то ли я участвую в ней, то ли остаюсь доверчивым зрителем.

Вспышка воспоминаний — как мы дремали на шезлонгах у бассейна, полуденное солнце припекало кожу. Как я почувствовала ее руку на моей шее, пальцы под челюстью. От этого прикосновения я разом открыла глаза.

— А я уж думала, вдруг ты умерла, — сказала она, не убирая руку.

— Я уснула.

— Знаешь, так бывает: мозг вдруг перестает подавать легким сигнал дышать. Обычно при этом просыпаешься, хватая воздух. А иногда — нет.

Я приподнялась, чтобы сесть, и только тогда она отдернула руку. Инстинктивно я прикоснулась к тому же месту, пощупала его, пока наконец не почувствовала биение пульса.

— У тебя, кажется, и впрямь сдвиг на этой почве, — пошутила я.

— Ну, просто я забеспокоилась, что не смогу применить недавно приобретенные навыки сердечно-легочной реанимации, спасти тебе жизнь и тем самым сделать тебя своей вечной должницей.

Улыбка на моем лице стала отражением ее улыбки.

Она никогда не усматривала угрозы смерти в том, что могло действительно навредить нам: в неумеренном пьянстве рядом с глубокой водой, в машинах, на которых мы ездили, в людях, которых едва знали. В том, как мы подначивали и подталкивали друг друга, пока что-нибудь не вмешивалось, и обычно этим вмешательством становилось завершение сезона отдыха, и она уезжала, а зима охлаждала и замедляла все: мой пульс, мое дыхание, ход времени. И так до тех пор, пока не доходило до крайности, но уже другой, и каждый день превращался в ожидание проблеска весны и обещания нового лета на горизонте.

Паркер назвал это одержимостью, но нет, это была не она.

Одержимость я видела в кипах рисунков в мастерской моей матери, в лодках, выходящих в океан еще до рассвета день за днем. Одержимость была тем тяготением, которое не давало сойти с орбиты, силой, к которой притягиваешься, двигаясь по спирали, даже если смотришь при этом в другую сторону.

— Если говоришь о чем-то, это еще не значит, что так и сделаешь, — наконец ответила я. Другой вариант из возможных был слишком мучительным — она звала на помощь, а мы просто отступили подальше и наблюдали.

Паркер тяжело вздохнул.

— Порой она так пристально смотрела на свои вены… — Его передернуло, и у меня учащенно запульсировала кровь. — Неизвестно, что происходило у нее в голове. Если все обобщить, это объяснение выглядит наиболее логичным.

— Но почему они были настолько уверены, что это вообще ее записка?

— Сравнили с образцами ее почерка. — Он наконец поднялся со ступеньки и вытащил ключи от дома.

Значит, я все-таки ошиблась, предположив, что мобильник представлял опасность. Он нашелся там, где ему не следовало быть, но за прошедшие одиннадцать месяцев мог попасть в дом разными способами. Может, Сэди обронила его по пути к краю утеса или оставила рядом со своими золотыми сандалиями. Может, кто-то заехал за ней тем вечером, когда я заезжать не стала. Тот, кто нашел телефон и под влиянием минутного импульса забрал его. В попытке уберечь нечто достойное, что было в нем, то, что следовало держать в тайне.

Теперь, зная о фотографии Коннора и его имени в контактах, я задумалась: неужели это был он? Неужели он каким-то образом заполучил ее телефон и запаниковал, хорошо представляя, что может быть внутри. И потерял или оставил его в суматохе той ночи, когда приехала полиция. Потому и явился в «Голубую мухоловку» сегодня сразу после меня. Будто услышал, что в доме побывали посторонние, и встревожился.

В конце концов, есть способы прищучить человека, не сажая его в тюрьму. Подать гражданский иск о смерти в результате неосторожных действий. Я слышала о таких в новостях — когда виновные доводили кого-нибудь до самоубийства, убеждали совершить его, давили, не давая увидеть другого выхода, и получали заслуженное наказание благодаря родственникам покойного.

Существует столько видов правосудия. В том числе вызывающих больше удовлетворения, чем вид неподвижного бронзового колокола с меланхоличной надписью, бесконечно далекого от всего, что отличало Сэди при жизни.

Мне представилось, как она поспешно царапает записку. Комкает ее. Глядит в окно. Сжимает зубы.

Сэди не так уж часто писала от руки. Записи она вела в своем мобильнике, посылала эсэмэски и письма по электронной почте. Ноутбук на ее письменном столе всегда был открыт.

— Паркер, — сказала я, когда ключ был вставлен в замок, — а с какими образцами они ее сравнивали?

Его рука замерла.

— С ее дневником.

Но я снова покачала головой. Бессмыслица.

— Сэди не вела дневник.

Дверь со скрипом открылась, он шагнул через порог и обернулся.

— Значит, вела. Значит, ты многого не знаешь. Неужели это так странно — что она не стала посвящать тебя в подробности своего дневника? Она далеко не все тебе рассказывала, Эйвери. А если ты считала иначе, значит, ты слишком много мнила о себе.

Он захлопнул дверь и так нарочито резко повернул ключ в замке, что я услышала, как отозвался щелчок в деревянной раме.

Подумать только, а ведь я чуть было не показала ему телефон Сэди.

Паркер с самого начала не желал видеть меня здесь. И ясно давал это понять как словесными, так и прочими способами, даже когда решение уже было принято. Гранту нужна была недвижимость моей бабушки, которой я так или иначе рисковала лишиться. Ипотеку удалось выплатить благодаря небольшой сумме, полученной по страховке жизни моих родителей, — ее все равно не хватило бы надолго, зато она подарила мне ощущение места, которое я с полным правом могла назвать своим домом. Так что главной проблемой стал не остаток ежемесячных выплат. А все сопутствующие расходы — страховка, налоги, коммунальные услуги. Пришли последние счета за лечение бабушки, и вдруг все обязательства свалились на меня. Но все-таки у меня был дом. А больше мне было некуда податься. Из-за приезжих цены взлетели и вытеснили нас с рынка жилья, так что самое большее, на что я могла бы рассчитывать, — это лишь квартира на расстоянии нескольких миль от побережья.

На дом нашлись и другие покупатели — жители Стоун-Холлоу, не желающие, чтобы участок отошел под строительство недвижимости, сдающейся в аренду, — однако Ломаны предложили мне не просто сделку. Но и шаг в их мир, жизнь на их территории, возможность стать частью их круга общения. И я продала Ломанам дом, а вместе с ним и душу.

Когда Грант посулил мне их гостевой дом, а я сказала, что этот пункт должен был закреплен в письменном виде — опыт научил меня не верить на слово никому, несмотря на все благие намерения, — он запрокинул голову и расхохотался, как сделала бы Сэди. «А ты не пропадешь, детка», — вот что он мне сказал. Комплимент был ничтожнейший, но я помню, как в тот момент меня окатила теплая волна тепла. И я поверила, что и впрямь не пропаду, что и он разглядел это во мне.