Чтение онлайн

Файтер ощутил неимоверное облегчение, все-таки военный министр – редкий интеллектуал, как хорошо, что в США такой пост не может занимать военный, а только гражданский человек.

– Спасибо, – сказал он, – спасибо за понимание. Действительно, очень многие из тех, кому Иисус проповедовал, готовы были за ним пойти, и потому для раввинов Иисус страшнее ста тысяч разбойников вроде Вараввы. Он уже тогда своей проповедью снес гору расизма, что раввины нагромоздили на Тору. А то, что сразу же нашел среди евреев уйму последователей, говорит о том, что уже тогда был близок к решению задачи… перед которой стоим сейчас.

– Все верно, – согласился Гартвиг, его умные серые глаза загадочно поблескивали. Файтер вдруг сообразил, что военный министр подхватил тему Иисуса Христа, довольно неуместную в этот момент, и развивает ее только для того, чтобы дать ему, президенту, возможность перевести дух и собраться для следующего шага. – Вообще, господин президент, многие заповеди Иисуса понятны только тем, кто знает, против чего они направлены. К примеру, «люби врага своего», вроде бы что-то нелепое и нежизненное, даже непонятное сейчас, было направлено… да и сейчас направлено против той ненависти и вражды, которыми наполнены Ветхий Завет, где столько преданий, как убивать и истреблять неевреев… А вот если бы Иисус начал играть роль националиста, раввины бы его поддержали!

Я вполне понимаю вас, господин президент. Мы действуем вполне в рамках христианской морали. На нас нет греха. Большой грех, когда готовятся убивать людей только за то, что те не принадлежат к высшей расе евреев, и нет греха в том, чтобы уничтожить таких тиранов. Мои генералы, господин президент, выполнят любой приказ. Честно говоря, этот приказ они, уверяю вас, исполнят с особенным удовольствием!

Они пожали друг другу руки, Файтер неожиданно поднялся, Гартвиг тут же вскочил, и Файтер обнял Гартвига. Оба чувствовали страшное одиночество, как будто только двое против всего человечества, но тут же взяли себя в руки, Файтер надел на лицо рассеянную улыбку государственного деятеля, отворил дверь, что подчиняется только ему, Гартвиг вышел и сразу направился к генералам.

Файтер неспешно пошел к своему командному месту. Он в самом деле чувствовал себя так, словно не половину горы переложил на Гартвига, а всю сбросил с плеч. Теперь слово за военными. Он свое – сделал. Остается только следить, чтобы до начала операции никто не связался с внешним миром.

Госсекретарь переключает с экрана на экран, и везде гуляющие по мокрым от поливания водой тротуарам туристы, везде они же, вперемешку с местной молодежью, сидят в кафе, тусуются на дискотеках, обнимаются на автобусных остановках.

– Если будут удары по ядерным объектам, – сказал он с горечью, но в голосе сквозила надежда, что его опровергнут, – кто-то из этих беспечных людей может погибнуть! Они шляются везде! И в какие только дыры не лезут…

Файтер помедлил, краем глаза следил, как Гартвиг на дальнем конце зала собрал вокруг себя военных и объясняет, что именно изменилось в операции «Эллинизация», сказал суховато:

– Что делать… Мы не могли их предупредить. Израиль бы насторожился, это привело бы к куда большим жертвам.

Олмиц прислушивался к разговору, добавил деловито:

– Если будет бомбардировка, то… это запланированные потери. Я уверен, с нашей безупречной техникой жертв будет даже меньше, чем планируем.

– Но будут? – спросил госсекретарь.

Олмиц снова развел руками:

– Умные бомбы нацелены на военные бункеры. И ПВО. Если какой-то турист туда забредет…

– Сам виноват, – ответил госсекретарь горько. – Но на самом деле это мы отвечаем за каждую жизнь американца.

– Вот-вот, – поймал на слове Файтер. – Американца!

Госсекретарь ответил тихо:

– Теперь весь мир – американцы.

Файтер смолчал, здесь госсекретарь его подловил, подловил. Если Америка взяла весь мир под контроль, то она и отвечает за него, как за собственную страну и как за собственный народ.

Олмиц посмотрел на президента, хмыкнул, с укоризной покачал головой.

– Туристы – это такой своенравный скот, – сказал он, – что всегда стремится отбиться от стада. А многие вообще берут индивидуальные туры, чтобы ни от каких маршрутов не зависеть! Эти уж точно будут топтаться рядом с ядерными объектами и снимать какую-нибудь древнюю хрень.

Госсекретарь вздохнул.

– Наверное, старею, – сказал он задумчиво. – Но всегда по душе другой сценарий. Когда война проходит… как бы вернувшись в Средневековье. Это там войска сражаются, а крестьяне на соседнем поле спокойно собирают урожай, иногда посматривают на сражающихся. Мол, кого будем кормить: короля Джона или короля Джека? И никаких потерь среди гражданских…

Олмиц засмеялся.

– Почему Средневековье? И сейчас так делается. Война идет, военные действия в разгаре, а гражданские самолеты летают, магазины открыты, на базарах торговля…

Файтер заметил, что все поглядывают в его сторону. Перед ним ноутбук, куда стекаются все последние данные о реакции Израиля на беспрецедентное давление. Все ждут, какое же решение он примет… Не понимают, даже госсекретарь не понимает, хоть и мудрейший политик, что решение давно принято. И пусть в Израиле думают, что вся грандиозная операция – лишь устрашение и давление на свободолюбивый народ Израиля. И пусть его ближайшее окружение думает, что самое большее, на что решится США, – это две-три бомбы сверхточного наведения и захват ядерных объектов Израиля.

Скоро так думать перестанут, мелькнула мысль. Скоро в Израиле вообще думать перестанут. И действовать. И кончится этот трехтысячелетний кошмар еврейского вопроса.

Сам он то и дело поглядывал на большое табло, что отсчитывает уже не часы, а последние минуты перед началом операции, что на самом деле неприкрытое нападение одной страны на другую, но гораздо мягче и туманнее даже ему называть ее операцией.

Крылатый лозунг «Бей жидов – спасай Египет», подумал он горько, прозвучал тогда, когда фараон приказал умертвлять еврейских младенцев, а то евреи слишком уж плодились в Египте и постепенно начали угрожать самим египтянам. Потом этот призыв звучал в Вавилонской державе, Ассирийской, империи Селевкидов, в Риме, по всей средневековой и уже несредневековой Европе, как и по всему Востоку. И во всех странах были уверены, что именно они придумали такое, хотя лозунг рождался у местного населения стихийно. Увы, ярость народных масс и даже поддержка королей не спасли ни Вавилон, ни Ассирию, ни Рим, а сейчас вот на карте существование Америки и, страшно подумать, всего человечества.

Файтер зябко передернул плечами. Пока он один это понимает. Ну, может быть, кто-то где-то еще понимает, что речь уже не об одной Америке, но из власть имеющих – только он. С президентами других стран общается часто и много и с горечью видит, что всех заботят только следующие перевыборы, а сейчас удержаться бы на посту, лавировать между партиями, стараться ничего не делать: за бездействие меньше бьют, чем за неумелое руководство.

Он сделал вид, что прислушивается, все в бункере видят в его ухе крохотную капсулу приемника, все ждут, но лишь один Гартвиг в этом бункере знает, что он, президент, как раз ничего не ждет. И вообще один Гартвиг… Как страшно, когда такие важные исторические события зависят от одного человека!