Чтение онлайн

Сменится два-три поколения, это миг для народов, и здесь забудут о таком народе, как иудеи, как уже забыли об ассирийцах, перед которыми трепетал весь мир, или о филимистянах.

Люди простые знают только жизнь своего села, торговцы знают намного больше, но только мудрецы и философы могут помнить о делах настолько далеких, что они уже в легендах, но все это было, было. Много столетий тому Израиль был завоеван ассирийцами, и большая часть его населения была рассеяна. Иудея сохраняла самостоятельность примерно еще одно столетие, после чего и она была завоевана вавилонянами, наследниками ассирийцев, а народ Иудеи подвергся изгнанию.

Хотя Иерусалим был захвачен и Храм разрушен, народ Иудеи, который стали называть еврейским, сохранил целостность в Вавилонии, а когда Персидское царство одержало верх над Вавилонским, евреям позволили вернуться в Иерусалим и восстановить Храм. Изгнание длилось всего полвека, однако большинство евреев так и осталось в Вавилоне.

Если раввины упирают на то, что удалось снова сохранить народ, мудрецы в первую очередь не забывают о цене, какую заплатили евреи. То, что лишь пятую часть удалось посулами и угрозами выманить из богатой и щедрой Вавилонии, это еще не самое тяжелое. Но практически все евреи уже успели обзавестись семьями с местными, и вот раввины обходили дома с воинами за спиной и силой разлучали семьи. Еврей должен брать в жены только еврейку, другие считаются незаконными, их следует выгнать за пределы страны вместе с их детьми…

Плач и стон стояли по всей земле израильской, но раввины были неумолимы, а народ, привыкший им повиноваться, снова принес семейное счастье в угоду… в угоду незримому богу, желания которого раввины трактуют то так, то эдак. Зато все соседние племена воспылали ненавистью к народу, жрецы которого заявили, что люди других народов недостаточно хороши, чтобы иметь высокую честь войти в семью евреев.

И вот сейчас эта несправедливость заканчивается. Все народы отныне равны. Нет лучших и худших.

В теплом воздухе звонко стрекочут цикады, сладко и пряно пахнут оливы, хлеба, даже земля пахнет странно и причудливо, словно старым добротным медом.

Служанка принесла кувшин с охлажденным вином, второй кувшин с ледяной водой и два серебряных кубка, Неарх поблагодарил, как хорошо воспитанный грек, сам налил вина Гургису и разбавил водой, выказывая уважение, затем наполнил свой кубок.

– Хорошо… Боги в лучшие минуты жизни создали этот напиток…

– Да уж, это прекрасно!

Они смаковали вино и благожелательно посматривали в сторону рощи, там иудейские юноши трудолюбиво постигают азы эллинской философии. Еще чуть дальше, на соседней лужайке, немолодой грек увлеченно трактует теоремы Эвклида и Пифагора, а дальше в просвете между деревьями видно скульптора Курция, он рассказывает о божественной гармонии, что пронизывает весь мир, и что задача скульптора, как истинного художника, уловить и воплотить…

Неарх толкнул Гургиса в бок.

– На них особенное впечатление произвел миф о Пигмалионе.

Гургис кивнул:

– Еще бы! Все эллинские мифы божественно прекрасны.

– Нет, этот в особенности. Догадайся почему!

Гургис подумал, спросил нерешительно:

– Из-за самого акта творения?

– Вот-вот! У них… у нас… словом, у старых иудеев душу в человека вдохнул всемогущий бог, невероятно огромный, незримый, всевидящий. А здесь простой скульптор, который достиг совершенства, сумел сделать то же самое!.. Эллинский миф говорит, что всякий человек, который в своем умении достигает совершенства, уподобляется всемогущему богу и тоже способен на акт творения. Даже такой, как дать душу изваянию из камня. При условии, конечно, что это изваяние совершенно.

Неарх кивнул:

– Да, это для иудеев как гром с ясного неба… Нет, как освежающий дождь на умирающую от засухи землю! Всяк человек чувствует в себе силы творца, но наша иудейская мрачная вера в этого бога запрещает рисовать, лепить, тесать из камня или отливать из металла скульптуры, даже крохотные фигурки!.. Нет, этот народ обречен. И очень хорошо, что мы вышли из него в числе первых.

Гургис улыбнулся:

– Иудеи уже массово отказываются от своей жестокой религии. Только в самых дальних горных деревушках, не тронутых эллинской культурой, остались верны старине. И то лишь потому, что не видели ничего греческого.

– Все меньше работы моэлам, – подытожил Неарх, – разве что в горной деревушке какой невежественный иудей принесет на восьмой день сына на обрезание…

Гургис усмехнулся:

– Потом этот сын проклянет отца, ибо операция по сокрытию обрезания стоит дорого.

– И крайне болезненна, – согласился Неарх. – Да и вообще все это глупо… Все это – вазы, одежда, орудия нашего труда и даже частично наш язык – разве не греки дали нам их? Вернее, разве не у греков мы все это взяли? С другой стороны, отсюда поступает самое дивное стекло, которое иудеи варят прямо там же, где копают: на берегу Мертвого моря. В другие страны идет драгоценный кедр, славящийся красной древесиной, ароматной и прочной, корабли чужестранцев едва не зачерпывают воды бортами, нагруженные огромными кувшинами с оливковым маслом, отсюда идут лучшие краски, папирус и пергамент. А сами крестьяне… далеко не худшие в мире!.. быстро научились всему, что хитроумные греки измыслили для высоких урожаев хоть зерна, хоть масличных или оливковых…

– Все бы хорошо, – вздохнул Гургис, – если бы не нынешний правитель…

Неарх тоже вздохнул:

– А где ты видел мудрых, действительно мудрых правителей? Он уже тем хорош, что принял от отца разоренную страну, а сумел создать могучее государство…

Оба помолчали, каждый думая о своем. Антиох с первых же дней начал вмешиваться в дела Иерусалима. Сперва сместил первосвященника Хоньо и назначил его брата Язона, который угодливо пообещал собирать в царскую казну податей вдвое больше, но вскоре некий Менелай попросил у Антиоха эту должность и сразу же уплатил в казну все подати из своего состояния плюс добавил огромную сумму сверху.

Антиох, отчаянно нуждавшийся в деньгах, тут же передал ему должность, хотя тот не был из династии первосвященников, никак не мог занимать эту должность иначе, как имея за спиной длинные копья македонской фаланги.

Неарх и Гургис, наблюдая торжественный въезд нового наместника Палестины в Иерусалим, не могли и подумать, что тот по прямому приказу Антиоха первым делом ограбит Иерусалимский храм. Стремясь завершить полную эллинизацию, Антиох приказал запретить все иудейские обряды, и отныне каждый иудей, который совершал обрезание, соблюдал субботу или отказывался есть свинину, должен быть казнен на месте. По всей Иудее и без того опустевшие и заброшенные храмы были разрушены и снесены до основания. Возводились прекрасные, величественные храмы Афины, Аполлона, Прометея, Афродиты, Нептуна…

Центральный Храм в Иерусалиме, ранее разграбленный, был осквернен гогочущими солдатами: втащили на алтарь огромную свинью, зарезали ее там, залив все свежей кровью, потом сварили тут же в Храме и заставили присутствующих левитов есть вареное мясо. С этого дня в Иерусалиме не осталось ни единого иудейского святилища, везде красиво и величественно поднимались беломраморные статуи греческих богов, покровителей наук, искусств, культуры.

– Величайшая глупость, – сказал Неарх раздраженно. – Я не говорю уже о том, что это безнравственно…

– Глупость, – согласился Гургис.

Неарх быстро взглянул в его посерьезневшее лицо:

– Думаешь, будут последствия?

– Наверняка, – сказал Гургис. – Ты же знаешь наш народ.

Неарх кивнул, отметив, что Гургис впервые за долгое время сказал «наш народ», хотя до этого времени говорил «этот народ», «эта страна».

– Знаю, – буркнул Неарх. – Из одного упрямства некоторые… сам понимаешь.

– Понимаю, – согласился Гургис. – Как же один дурак, если он на самом верху, может все испортить!