Последняя мистификация Пушкина
Шрифт:
Тем временем, в дом Пушкина пришел Тургенев. Ему сказали, что поэт прощается с друзьями и проводили к Пушкину. Выйдя от него, Тургенев наспех выслушал от друзей последние новости и тут же, в гостиной, сел записать их:
11 час<ов> утра. В квартире Пушкина, еще не умершего. ...Он часто призывает на минуту к себе жену, которая все твердила: «Он не умрет, я чувствую, что он не умрет» Теперь она кажется видит уже близкую смерть.
– Пуш(кин) со всеми нами прощается; жмет руку и потом дает знак выйти. Мне два раза пожал руку, взглянул, но не в силах был сказать ни слова. Жена опять сказала: «Что-то мне говорит, что он будет жить[693].
Прощание Пушкина с родными и близкими происходило на протяжении нескольких часов. Лица сменялись часто, и мудрено было запомнить порядок их появления. Может и не следует искать особого умысла в записях Жуковского и Вяземского - в этой неразберихи каждый запоминал то, что мелькнуло у него перед глазами, и чему он успел придать значение?!
И все же трудно объяснить, почему никто из них не упомянул о Плетневе, находящемся рядом с поэтом ничуть не меньше других. Позднее он писал В.Г.Теплякову:
В четверг утром я сидел в его комнате несколько часов (он лежал и умер в кабинете, на своем красном диване, подле средних полок с книгами). Он так переносил свои страдания, что я, видя смерть перед глазами, в первый раз в жизни находил ее чем-то обыкновенным, нисколько не ужасающим[694].
Конечно, он отлучался из дому поэта. Сначала необходимо было извиниться перед гостями, ожидавшими у него Пушкина, затем, как и всем остальным, отдыхать - ведь агония поэта продолжалась около двух суток!
Возможно, поэтому Плетнева не оказалось в череде прощающихся? Или Пушкин на время забылся, а друг поэта, появившийся с опозданием, из-за скромности не напомнил о себе? Никто – ни Тургенев, ни Жуковский, ни Вяземский – не заметил этого.
К полудню приехал Арендт, но, как и в первый раз, нужных поэту известий от царя он не привез. Тогда Жуковский, решил сам ехать во дворец:
«Жду царского слова, чтобы умереть спокойно», - сказал ему Пушкин.
Это было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать к государю, чтобы известить его величество о том, что слышал. ...Сходя с крыльца, я встретился с фельдъегерем, посланным за мной от государя».
А дальше состоялся его весьма любопытный разговор с Николаем I:
«Извини, что я тебя потревожил»,— сказал он мне при входе моем в кабинет.
«Государь, я сам спешил к вашему величеству в то время, когда встретился с посланным за мною».
И я рассказал о том, что говорил Пушкин. «Я счел долгом сообщить эти слова немедленно вашему величеству. Полагаю, что он тревожится о участи Данзаса».
«Я не могу переменить законного порядка,— отвечал государь,— но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не должен: они мои. Тебе же поручаю, если он умрет, запечатать его бумаги: ты после их сам рассмотришь»[695].
Странное поручение! Считается, что таким образом царь исключал возможность распространения «вольнодумных» произведений поэта. Мысль вроде бы ясная, на первый взгляд, не лишенная смысла. Но кто из родных и близких поэта стал бы портить отношения с властью? К тому же политические взгляды Пушкина – а он открыто выражал их в разговорах - были весьма умеренными, если не сказать больше - консервативными. Его не случайно, посмертно зачислили в основатели русской партии.
Не случайно, потому что еще в 1835 году, в посланной царю «Записке Море де Бразе», комментируя поведение Петра, он сам употребил это название:
Нам приятно видеть удостоверение даже от иностранца, что и Петр Великий и фельдмаршал Шереметев принадлежали к партии русской[696].
Молодежь могла, читая ранние произведения поэта, представлять его «революционером» и «либералом», но Николай I точно знал, куда клонит Пушкин. И хотя идеи «русской партии» не грозили революционными потрясениями, а сама «партия» существовала лишь в умах людей, царю не нравилось, что поэт придерживается антизападных настроений.
Назначая Жуковского хранителем пушкинского архива, царь просто заботился о своем «добре» - ведь на столе поэта лежала столь долгожданная «История Петра». Данзас, не разобравшись, назвал ее «казенными бумагами». Именно, эти «бумаги» интересовали самодержца больше всего, их он хотел видеть в своих руках. Собственно, в этом и заключалось главное задание Жуковского (для мелкого «подглядывания» Бенкендорф отрядил специального человека - генерала Дубельта). Друг поэта собрал рукопись и представил ее царю в удобном для просмотра виде.
Покуда Жуковский находился во дворце, к Пушкину пришел В.И.Даль, впоследствие заменивший Спасского:
28 генваря, во втором часу полудня, встретил меня г. Башуцкий, когда я переступил порог его, роковым вопросом: «слышали?» и на ответ мой: нет - рассказал, что Пушкин умирает.
У него, у Пушкина, нашел я толпу в зале и в передней - страх ожидания пробегал шепотом по бледным лицам.
– Гг. Арендт и Спасский пожимали плечами. Я подошел к болящему - он подал мне руку, улыбнулся и сказал:
– Плохо, брат!» Я присел к одру смерти - не отходил, до конца страстных суток...
Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться со смертию, так спокойно он ее ожидал, так твердо был уверен, что роковой час ударил. Пушкин положительно отвергал утешение наше и на слова мои:
– Все мы надеемся, не отчаивайся и ты! отвечал:
– Нет; мне здесь не житье; я умру, да видно уж так и надо![697].
Во втором часу к Пушкину приехала Е.М.Хитрово, но обессиленный поэт не смог принять ее. Тогда она стала плакать и каяться, обвиняя всех и себя в бесчувственности, чем вызвала раздражение Тургенева.