Чтение онлайн

Справедливости ради надо отметить, что так рассуждали не только в гостиных, поездах и ресторанах. То же самое было в литературе и театре. Не только романы, но и все так называемые бульварные пьесы, бывшие тогда в моде, проповедовали «право на любовь» и в этом отношении казались новыми, революционными по сравнению с драмами былых времен, провозглашавшими: «Убей ее!» Особенным успехом пользовались тогда обошедшие все сцены мира пьесы молодого французского драматурга, чьи влекомые страстью героини, «поэтические» и красноречивые, с распущенными волосами и обнаженными плечами, в роскошной обстановке, под музыку искали «счастья», не останавливаясь ни перед чем. Дамы всех столиц проливали слезы, мучительно переживая тупость грубых мужчин — героев пьесы, лишенных способности прочувствовать возвышенную красоту любви.

Поскольку театр — прежде всего посредством диалога, призванного создавать «иллюзию жизни», — брал на себя задачу дать точное изображение публики и ее разговоров, то и публика, в свою очередь, перенимала со сцены готовые фразы и формулы, и таким образом на основании принципа, который я по аналогии назвал бы принципом сообщающихся умонастроений, произошла настоящая нивелировка авторов и зрителей.

— Не знаю, господа, — скромно философствовал капитан Димиу, не выходя из-за стола, — мне кажется, что жена не может вести себя, как ей вздумается ... ведь здесь затронута честь мужа. — И он вручил денщику свою аккуратно сложенную салфетку.

Я сочувственно улыбнулся капитану — и потому, что считал его правым, и потому, что нуждался в его благосклонности. Я по-рабски подстерегал момент, чтобы попросить его о милости.

— Господин капитан, — капитан Флорою прибегнул к такому обращению, потому что получил звание капитана позже, чем наш командир батальона, — скажите, пожалуйста, неужели вы считаете, что допустимо убить женщину, которая заявляет, что не может тебя любить? Как же так?

— Уж не знаю как, но я оправдал бы того, кто убил жену за то, что она бросила мужа и детей.

Я снова улыбнулся, умильно и одобрительно. Я понимал, что остальных офицеров раздражают мои попытки завоевать расположение начальства. Накануне я вызвался выполнить со своим взводом саперные работы, с которыми не справились другие, и это мое предложение было им противно. Я видел это яснее ясного, но ничего не мог с собой поделать.

Мне показалось, что удобный момент настал, и, поигрывая ножом и вилкой, чтобы не выдать душившего меня смертельного волнения, я прерывающимся шепотом повторил мою просьбу:

— Господин капитан ... вы знаете ... я просил вас ... мне надо в Кымпулунг. Мне необходимо быть там завтра вечером ... Я сегодня все уладил по службе...

Невнятные, неуверенные слова путались, словно мечущиеся по комнате бумажные аэропланчики, которые запускают играющие дети.

Капитан повернулся ко мне с кислым, раздраженным видом.

— Господин младший лейтенант, — он сделал ударение на слове «господин», — я уже говорил вам не один, а десять раз, что нельзя. Нельзя и нельзя. Это не только от меня зависит.

Я побледнел и жалко улыбнулся, словно извиняясь за то, что проглотил столь резкую отповедь.

Но через несколько минут меня охватил горький бессмысленный гнев против всех и вся. Вздор, который я выслушал, стал вдруг невыносимым, саднящим, как ожог, как содранная кожа. Я ждал лишь момента, чтобы излить злость, искал зацепки, обрывка фразы, жеста, чтобы изорваться словно брошенная граната. Неудача всегда приводит меня в такое смятение, что я делаю одну ошибку за другой, словно игрок в рулетку, который, пытаясь отыграться, все время ставит невпопад; сначала два-три раза на красное, потом переходит на черное именно тогда, когда оно уже больше не выходит, затем снова возвращается к красному — и так с ожесточением и без конца. Я способен с незаурядным хладнокровием противостоять даже исключительным обстоятельствам, и в то же время пустяковый инцидент может превратиться для меня в настоящую катастрофу.

Я с достаточной трезвостью отдавал себе отчет в том, что стою на пороге несчастья, ибо в подобных обстоятельствах военные трибуналы, как и уставы, беспощадны и выносят абсолютно не соответствующие проступку приговоры: например, двадцать лет каторжных работ за пощечину вышестоящему по чину. Но в то же время я ощущал, что неподвластен самому себе и качусь под откос, в пропасть.

— Корабу, послушайте, — продолжал капитан Димиу. — Вот вам мое мнение. Вы спрашиваете: как я допускав? ... Как же это можно? — Тут он обернулся, быть может ища прежнего одобрения с моей стороны, но встретил лишь мой холодный взгляд. — В конце концов, разве не так? Она бросает дом, детей ... Говорит тебе: «Оревуар, почтеннейший», — а ты ей ног не переломаешь? Будешь деликатничать: «Всяческого вам счастья, сударыня»?

— Господин капитан. — Корабу не только гораздо позже, чем Димиу, произвели в капитаны, но он был к тому же его подчиненным. — Я вас снова спрашиваю: признаете ли вы любовь по принуждению? Если женщина говорит: «Ты мне больше не нравишься, расстанемся», — можете ли вы ей ответить: «Ты осуждена на всю жизнь, ты не имеешь права на развод». Да?

— Ну, если идет речь о том, чтобы разойтись по всем правилам, тогда, конечно, другое дело ... Я о разводе не говорю. Я говорю о женщине, которая изменяет мужу.

Тут вмешался я — резким, почти свистящим голосом. Так нервно и с таким выражением лица, что все обернулись.

— Нет, это не так.

Теперь, когда все удивленно смотрели на меня, я продолжал несколько тише, но нарочито насмешливо:

— Спор ваш — детский и примитивный. Вы ничего не понимаете в психологии любви. Оперируете недифференцированным материалом.

Если бы я высказал это в форме объективного мнения, присутствующие, быть может, и приняли бы его, но в моем тоне, в подчеркнуто употребленном новом термине звучал оттенок насмешки и презрения. Поэтому на меня поглядели с изумлением, озадаченные выходкой, неподобающей военному. Капитан Корабу, раздраженный, но сдержанный, повернулся ко мне с торжественно-язвительной миной судейского.

— Как, сударь, если женщина говорит: «Я больше не хочу тебя», вы скажете ей: «Нет, должна хотеть»? Так, что ли?

— Если речь идет о простом спаривании — да, она имеет право сказать: «Не хочу больше». Но любовь — это нечто другое. И если вы не знаете, что это такое, то с вашими мнениями, купленными и проданными оптом: «За что купил, за то и продаю», — вы можете спорить всю жизнь и ни к чему не придете. — И, глядя на него с презрением, я добавил: — Рассуждайте лучше о том, в чем смыслите.

Все вздрогнули и замерли в растерянности, словно с потолка сорвалась и упала на стол среди тарелок и стаканов свернувшаяся в клубок змея. Выпад мой был неуместен, груб, неоправдан по отношению к этим людям, которые вели обычный послеобеденный разговор, но ядовитое сусло, бродившее во мне, должно было излиться. Я резко встал и с надменным видом пошел при общем замешательстве к двери, словно покидал заседание в полном разгаре.

Я был уже у порога, когда меня настиг, словно нож в сердце, шипящий грозный голос капитана Корабу: