Чтение онлайн

— Ну Гришка дал, — раздавалось время от времени то слева, то справа от Гордеева. — Ну дал…

— Ну и выдал…

— Ну не подфартило…

Звучало одно и то же имя, и Гордеев, улучив момент, когда официант ставил перед ним тарелки, поинтересовался, что же случилось с этим самым Гришкой.

Тут официант посмотрел на Гордеева внимательно, и во взгляде этом однозначно читалось удивление: как же так, можно ли не знать Гришку и того, что с ним приключилось?! Все же он буркнул:

— С трубы упал. Ну его тут же в Чертову Крепость и определили. Пусть остынет покамест…

— Куда?

— В Чертову Крепость. — Официант определенно удивился такому вопросу.

Гордеев предпочел ничего не уточнять. Он же оказался поздним вечером в чужом городе, и если все тут судачили о происшествии с каким-то Гришкой, значит, это был секрет Полишинеля.

Впрочем, скоро все стало ясно. Зеленогорск определенно был городок самодостаточный, тут даже имелась своя тюрьма, выполнявшая функции как следственного изолятора, так и тюрьмы постоянного содержания — здесь отбывали наказание заключенные из азиатской части России и, по слухам, некоторые в прошлом высокопоставленные чиновники, которых по тем или иным причинам в колонии отправлять было нельзя.

Наличие такого пенитенциарного заведения, с точки зрения Гордеева, свидетельствовало об определенном социальном уровне города. В большинстве подмосковных райцентров подследственные не задерживались, их перевозили в Москву. Но в Зеленогорске была старинная тюрьма, построенная в конце семнадцатого века каменная крепость с характерным названием Чертова.

Одной из достопримечательностей Зеленогорска справедливо считается старинный парк усадьбы Малорощино с лиственничными аллеями, мостками через овраги, прудами и островами на них, который объявлен памятником природы. Через один из трех прудов по дороге к усадебной церкви, построенной в 1793 году, ведет трехпролетный арочный мост, названный в народе Чертовым, и это название закрепилось. Через девять лет в Зеленогорске появилась крепость для «отражения внешнего и внутреннего врага», получившая, по иронии судьбы, такое же название. Назначение крепости было малопонятным вплоть до середины девятнадцатого века, пока ее не сделали пересыльной тюрьмой. С тех пор только по криминальной надобности это мощное сооружение использовали — что до революции, что после.

Впрочем, хватало тут и других исторических памятников: здание бывшего императорского путевого дворца — в главном доме сейчас находился окружной госпиталь. Дом купца Капустина стал зданием администрации района. В двухэтажном здании купеческого собрания размещается сейчас универмаг. На озере оборудована пристань и ходит теплоход «Сусанин», а также две моторные и сотня весельных лодок.

Прокуратура, равно как и милицейское начальство, находится в здании советской постройки на большой площади, с которой никто не торопится убирать монументальную фигуру вождя мирового пролетариата. Фронтон здания прокуратуры украшен замысловатой лепниной. Гордеев посмотрел на массивные двери этого сооружения и решил до поры до времени сюда не соваться.

Рано утром по нескольким кварталам Зеленогорска пробежала весть о том, что на высоченной трубе стекольного завода сидит человек. Наиболее любопытные кинулись туда, чтобы стать непосредственными участниками событий. Те же, кто не смог по каким-либо причинам присутствовать на представлении, смотрели его со своих балконов или из дворов, благо трубу было видно с любого конца маленького района, почти все жители которого работали на стекольном заводе. Для людей, имеющих уйму свободного времени, это было развлечением. Завод закрыли месяц назад, и почти все жители района фактически являлись безработными. Абсолютное большинство любопытных занимал только один вопрос: «Кто же это учудил такое?» Кто-то принес бинокль, и все стало понятно. Это был местный алкаш, бывший передовик Гришка Воскобойников. Мотивов для того, чтобы забраться на тридцатиметровую трубу, у него было хоть отбавляй: от жены-изменницы до белой горячки.

Жалости к Грише никто не испытывал — не верили в то, что этот идиот свалится на землю. Вообще все восприняли происходящее как обыкновенное хулиганство, без которого в городке не обходился ни один день. Разумеется, решили позвать участкового.

Участковый, старший лейтенант Горбатько, прибыл через полчаса с куском пирога в руке, раскрасневшийся от быстрой ходьбы. Жующий милиционер с виду казался очень благодушным. Серьезно к поступку Гриши представитель власти не отнесся, но все же, прожевав очередную порцию, сложил руки рупором и закричал:

— Эй ты, на трубе! Давай быстро вниз, пока с тобой по-хорошему говорят.

Воскобойников вытер нос рукавом и смачно выругался.

— Ну, Гриша, сукин сын! Уж если доберусь до тебя, ты меня на всю жизнь запомнишь! Забудешь, что такое водка, одни лекарства будешь пить.

Собравшаяся толпа ожидала от участкового решительных действий, и он решил до конца исполнить свой долг.

Горбатько был довольно грузный мужчина средних лет, однако взбираться на трубу начал довольно резво. Подгоняла его одна-единственная мысль, что, если вдруг этот придурок свалится, участковому придется долго объяснять начальству свое бездействие. Без премии могут оставить. Взобравшись наверх, участковый почувствовал, как у него дрожат колени. Голос его был уже не таким уверенным и властным.

— Гриша, родной! Ты бы не устраивал здесь шоу, а? Спустись. Хмель выветрится, и жизнь опять нормальной покажется…

Однако Воскобойников оказался совсем не пьяным. Когда он поднял на участкового глаза, в них блестели слезы, но это были слезы душевной боли и отчаяния.

— Что ты понимаешь в жизни, мент? Твоя жизнь, может, в рамки укладывается, а у меня все по-другому.

— А ты вот спустись на землю и начни все заново. Чтобы как у людей все было. Ну это, пить поменьше, спортом заниматься, жене помогать.

Гриша усмехнулся и прошипел сквозь зубы:

— Хреновый из тебя воспитатель. Жизнь изменить — это тебе не «пятерки» с самогонщиков сшибать. Думаешь, я не понимаю, что так нельзя? Лет пять назад я человеком был. Уважали, деньги платили, на Доске почета висел… А теперь? Одна мура. Баба блядует почем свет, уже весь базар ее перетрахал. Дети вместо школы попрошайничают. А я, как последняя сволочь, из запоя не вылажу. В клоуна вот превратился. Как это ты говоришь: шоу вам устроил…

— Да ладно тебе. Это я так, пошутил. Не одному тебе хреново. Каждый мыкается, как может.

— А я не хочу мыкаться! У меня руки есть. Мне работу давай да плати за нее по чести. Только вот получается, что я, Гришка Воскобойников, для семьи обуза, оглоед.

— Что это ты, прямо как баба, расклеился?! Мне тут с тобой философствовать некогда. Давай, Гриня, спускаться будем.

— Эх, мать твою! Что это я перед ментом душу выворачиваю? Сытый голодного не поймет.

— Да ладно тебе. Каждый себе рай своими собственными руками строит. Понял?

— Это я давно уже понял. Одно обидно, что некоторые за место под солнцем тысячу других в тень отправят. Разве это справедливо?

— Ну, не нам про то судить, Григорий. Это у Бога спросить надо. Он это все придумал.

— Так давай пойдем и спросим. Бог-то ведь совсем рядом. Руки разжал — и полетел к нему в объятия.

Лицо Горбатько стало мертвенно-бледным. Воскобойников наклонился и крепко схватил его за руку. Милиционер задрожал как осиновый лист.

— Ну что, сдрейфил, Горбатько? Видать, тебе твоя кормушка нравится. Как из нее хлебать-то, удобно? А то начал мне тут рассказывать про жизнь и смерть. Философ в лампасах.