Последняя седмица. Откровения позднего агностика
Шрифт:
***
О бесконечности мироздания Юрик любил рассуждать с младенчества. В шестом классе мог часами рассказывать о жизни загадочных планет, целых созвездий, черпая информацию из журналов «Наука и жизнь», «Знание – сила», которые брал в сельской библиотеке или покупал на свои деньги. Мне больше нравилась политика, я покупал «Новое время», собирая к концу года у себя на этажерке все 52 номера. Но Юрик не отставал и по этой части. Он без запинки в любой момент, если спросить, мог назвать имя того или иного президента, министра иностранных дел, столицу какого-нибудь редкого государства в Черной Африке.
В Кудиновском машиностроительном техникуме (КМТ), где мы учились на разных курсах, преподаватель сопромата Виктор Михайлович Соловьев всем рассказывал, что у него в группе был ученик с «дикой памятью» и со странной фамилией Ундруль, Юрий по имени. Он якобы вытворял невероятное – с закрытыми глазами безошибочно писал на доске любую формулу. Хоть – Журавского для определения касательного напряжения при изгибе, возникающего в точках поперечных сечений балки, находящихся на расстоянии от нейтральной оси икс. Хоть – Эйлера для определения теоретической нагрузки, при которой происходит потеря устойчивости стержня. Хоть – Симпсона для определения линейного и углового перемещения балки и момента инерции при параллельном переносе осей координат. Действительно, дико: каждая из формул имела десятки знаков, и не всякая умещалась в одну строку на доске от стенки до стенки.
Откуда такая фамилия, неизвестно. Все мы, дети войны и третьего интернационала, патриоты в душе и космополиты по натуре, на этот счет голову не ломали. Но Юрик как-то сказал мне, что его далекие предки – выходцы то ли из Литвы, то ли из Польши. Оставаясь православными, они якобы хранили свою веру, которую в Москве – Третьем Риме – тогда называли не иначе, как «жидовствующая ересь».
С ней истово боролся великий князь Московский, государь всея Руси Иван III, а окончательно истребил ее как вражескую скверну уже его внук Иван IV, в чем можно убедиться, почитав переписку грозного царя со своим идейным оппонентом – Андреем Курбским. В советской науке это религиозное недоразумение на Руси признавалось одним из ярких примеров классовой борьбы нарождавшейся буржуазии. Что заставило моего друга так углубился в тему, отыскивая корни своего генеалогического древа, как он почуял еврейскую кровь, я не знаю. Но легенда такова. Бедный Юрик, никогда не было…
И вот опять, словно демонстрируя необычайные качества своего безбрежного ума, он признался, что его память, как бабушкин чулан, хранит все подряд – лица, выражение глаз, звуки, детали крестьянского быта, семейного очага, убранство комнат, занавески на окнах, гвозди в половицах, дверные косяки, трещины в стенах…
– И что ты делаешь с этим хламом? – спросил я, начав волноваться за его здоровье.
– Ничего, живу вместе с ним, он мне не мешает. Как говорится, все мое ношу с собой. Ты знаешь, я даже гимн, когда играют по радио, пою на старый манер:
Сквозь годы сияло нам солнце свободы,
И Ленин великий нам путь озарил.
Нас вырастил Сталин на верность народу,
На труд и на подвиги нас вдохновил…
– Точно, я тоже не могу избавиться от этого анахронизма. Как ни крути. Вроде, пытаюсь запеть про «твое достоянье на все времена», а язык мой – враг мой – не поворачивается. Все норовит свернуть в другую степь – про Ленина, про Сталина. Уж, видно, так втемяшилось, что не вырубишь топором.
– А у кого-то звуки гимна пробуждают иные ассоциации – запах мочи и фикалий из туалета коммуналки, куда по утрам выстраивалась длинная очередь. Читал, небось?
– Не читал и не буду, – сказал я. – Мало ли, о чем сегодня пишут. Кто про что, а эти про баню.
Еще вспомнили, как рыдали учителя в школе, когда умер Сталин, как Берия потерял доверие, хрущевскую кукурузу, которую вдруг начали сажать в совхозе в таком количестве, что не хватало картошки. Порой и не верится, что все это было. Давно, казалось бы, миновали шестидесятые, «лихие девяностые», промчались нулевые, на дворе уж третий десяток XXI века, а ты все о том же.
***
А если глянуть, с каким усердием народ кинулся писать о времени и о себе, былое и думы, каким я был и что со мною сталось, делается как-то не по себе. Сбылось пророчество первой леди революционного культпросвета – литература и искусство стали уделом широких масс. О таком размахе народного творчества Надежда Константиновна, наверно, и не мечтала. Но желание оставить на скрижалях уходящей натуры свой росчерк перед тем, как пришельцам новым место дать, одолевает не каждого.
В этом смысле мы с Юриком антиподы. Он, человек практичный, всю жизнь занимался коммерцией, торговал со странами «третьего мира», гнал в Африку и Латинскую Америку наше добро – оборудование, технику, оружие… На склоне лет угомонился и осел в собственном доме, который построил на Кудиновской слободке.
– К тому же, – говорил деревенский старожил, – я не тщеславный. И что за удовольствие – издать за свои деньги опус, который никто и читать-то не будет. Разве что близкая родня.
Юрик сразу прикинул, почем это удовольствие и выложил мне смету расходов. Оказалось, с тиражом до 1000 экз. в каком-нибудь захолустном издательстве надо заплатить минимум 5000 долларов. А потом тебе будет капать по 100 руб. с каждой книжки, если, конечно, найдутся охотники ее купить.
– Вот ты у нас писучий, тебе и ложки в руки, – издевалась надо мной литературная бездарь. – Не зря мы читали тебя в газетах. Тебе там сейчас в этой богадельне, я вижу, делать нечего. Как говорится, царствуй, лежа на боку. Давай, отрази эпоху.
Я уж пожалел, что заикнулся. Сам не люблю графоманов, которые только и знают, что поют о себе любимом и ругают конкурентов. К тому же обленился изрядно, браться за что-то эпическое уже нет ни сил, ни желания. Спасибо, дорогой, не стану я будить прошлое, сочинять красивую биографию, врать без зазрения совести и мучить наивного читателя плохой беллетристикой. И без меня книжный рынок завален дурным ширпотребом. А что касается больничной темы, то, на мой взгляд, нет ничего более изъезженного. Нет, друг любезный, уволь.
И впрямь, кого только она не завлекала – классиков и дилетантов, прозаиков и поэтов. Как в литературе, начиная с Мигеля де Сервантеса с его Дон Кихотом Ламанчским, Артура Хейли с его «Госпиталем» и до Антона Павловича Чехова с его злосчастной палатой. Я уж не говорю о нынешних – Дарье Донцовой с ее детективами, Людмиле Улицкой с ее «Казусом» и Олеге Басилашвили с его хвалебной песней в адрес Ельцина, Чубайса и Гайдара. Кстати, еще один феномен – великолепный актер, любимец публики, обаятельнейший из обаятельных, интеллигентнейший из интеллигентов, а поди ж ты – любил и продолжает беззаветно любить Бориса Николаевича за то, что дал народу долгожданную свободу и демократию. До сих не сложил оружия и все еще воюет за демократические убеждения, правда, неизвестно с кем. Ну прямо, как японец Онода в джунглях Индонезии.
Тож и в кинематографе. Начиная с «Пролетая над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном, с «Больницы Никербокер» с Клайвом Оуэном и кончая нашим «Ультиматумом» с целой плеядой любимых актеров – Щербаков, Кокшенов, Панкратов-Черный, Куравлев… Не говоря уже о таких лентах, как, например, сериал «Доктор Хаус» с Хью Лори или триллер Мартина Скорсезе «Остров проклятых» с Леонардо ДиКаприо. Мало ли чего не привидится в бреду горячечном или состоянии комы. Тот случай, когда говорят: все промелькнули перед нами, все побывали тут. Не надо, не пробуждай воспоминаний минувших дней…