Чтение онлайн

– Тут все готическим шрифтом, - упавшим голосом признался Славка.

– Неужели ничего не можешь?
– удивился Сергей Васильевич.

– Ну вот понимаю "Mein lieber", а дальше не разберу, - взял Славка одно письмо и снова бросил его на стол. Комиссар спросил, что означают хотя бы эти слова.

– "Мой дорогой", "мой любимый", - ответил Славка.

Петр Петрович тоже выжидательно глядел на Славку, и ему хотелось узнать, что тут написано в этом ворохе. На его лице тоже было разочарование. Он встал с нар, подошел к столу, ковырнул рукой горку бумаг и с обидой или, может быть, с досадой, что не могли ничего прочитать, сказал тихо:

– Сволочи.

– Почему же ты, Холопов, по-готическому не можешь читать?
– спросил комиссар.

– Не выучил, да мы особенно и не изучали-то готический. Я и не знал, что они готическим шрифтом пишут.

– Ну, ладно, - примирительно сказал Сергей Васильевич, - убирай все будем завтракать. Командир, где там девчата?

Петр Петрович вышел за Настей и Верой.

Вскоре Славка сидел рядом с Петром Петровичем по одну сторону стола, а напротив - Сергей Васильевич; рядом с ним Настя - белокурая толстушка, сбоку Вера со своими длинными косами, тоже толстушка, но смуглая, черноволосая. Струился легкий парок и вкусный запах от кастрюли, доверху наполненной блинами.

– Батя, может, стаканы подать?
– Вера подняла лучистые глаза на Петра Петровича.

– Давай, дочка, давай. Думаю, комиссар не будет возражать в честь нашей победы.

– Разве что в честь победы над карателями, - подтвердил комиссар.

Вера поставила графин и три маленьких стаканчика. Девчата не пили.

После первой рюмки Славка почувствовал опьянение. Тепло разлилось по всему телу, захмелела голова. Ему было так хорошо, как не было уже давно-давно. Однако он все же понимал, что перед ним сидят не простые люди, не ровня ему и в общем-то не знакомые - Сергей Васильевич и Петр Петрович, в чьих руках целиком находилась его, Славкина судьба. Это неравенство, с одной стороны, волновало его приятно, - вот он сидит с ними, выпивает, собирается даже закурить из их шкатулки, а другие ребята сидят сейчас в общей землянке и, конечно, завидуют ему, - с другой же стороны, его не покидала противная робость перед хозяевами и вершителями всех дел, от которых зависела Славкина судьба и судьба Славкиных товарищей.

Сергей Васильевич свернул в трубку сочный ноздреватый блин и вздохнул:

– Да, философия - это интересно.

– Да, - осмелился подтвердить Славка.

– Гегель, Фейербах, Кант...
– мечтательно сказал комиссар.

– Да, - опять подтвердил Славка.

– Диалектика Гегеля, абсолютный дух, да и кантовская вещь в себе. Но Фейербах все-таки был материалистом...

Славка воспользовался паузой и заявил:

– Маркс взял у Гегеля рациональное зерно.

– И поставил его диалектику, - продолжил Сергей Васильевич, - с головы на ноги.

Славка, хотя учился уже в институте, Гегеля пока еще не читал, как не читал и Канта, и Фейербаха, а потому сказать ему больше нечего было, он молчал, как бы скрывал за своим молчанием некий солидный груз. Сергей Васильевич тоже не мог ничего прибавить к разговору и тоже замолчал, налег на блины. Петр Петрович налил по второй.

– За тебя, Слава, - нежно пробасил он и чокнулся со Славкой. Петр Петрович преклонялся перед учеными людьми. Славка казался ему именно таким ученым человеком.

– Ну что?
– обступили Славку партизаны, когда он вышел из комиссарского отсека.

– Ничего, - ответил Славка скромно, немного стесняясь перед товарищами.

– Закрепляйся там, - сказал Арефий, - кончится курево, будешь ходить туда за табаком.

Славке показалось, что молочные глаза Арефия смотрели на него недружелюбно, так же, как в Дебринке, в ту первую минуту, когда он увидел среди партизан главного, вот этого самого Арефия, нынешнего своего командира. Что-то обидное было в словах Арефия - "будешь за табаком ходить". Славка отстранил стоявшего перед ним парня, прошел к печке с красным, раскалившимся боком, присел на полешек, закурил. Всегда так - к хорошему обязательно примешивается плохое. Только что было хорошо, и сразу все настроение испортилось. И Славка в который уже раз вспомнил своего Гогу, стал думать о нем. Очень не хватало Гоги.

Он курил сигаретку, - теперь у всех были немецкие сигаретки, - с наслаждением затягивался, думал о Гоге, смотрел на отполированные и твердые, как голыши, головки сапог. Вместо своих, окончательно разбитых, на Славке были теперь немецкие, с подковами, с твердыми, расходящимися конусом голенищами. За такие голенища можно засунуть несколько гранат, особенно немецких, с длинными деревянными ручками. Немцы и носили свои гранаты чаще всего за голенищами. Распарился, размечтался понемногу Славка. Вывел его из этого состояния опять же Арефий.

– Холопов, - крикнул он, - к насосу!

Насос работал круглые сутки. Через каждые полчаса менялась смена, качавшая воду. Особенно противно было вставать ночью. Дежурный раскрывал ноги, щекотал пятки, но своего добивался. В самый сон надо было подниматься, идти к насосу. Все спят, а ты с напарником виснешь на этих ручках, качаешь: вниз - вверх, вниз - вверх... Иногда, во время смены, выходил из землянки по своим надобностям комиссар. Он пробирался темным коридором между нарами, вжикая фонарем-"лягушкой", останавливался возле насоса. "А-а, скажет, Холопов, - да кто ж, скажет, так качает, под "Дубинушку"? Надо качать под "Эх вы сени, мои сени, сени новые мои". Славка думает: покачал бы полчаса, запел бы тоже "Дубинушку"...

День и ночь хлюпал насос, выгоняя из землянки воду; возился на своей кухне Букатура; партизаны сидели возле печки в синем табачном дыму, в десятый раз обсказывали подробности боя с карателями, а то насмешничали друг над другом, вспоминали по большей части смешные случаи из своей жизни. А когда Настя Бородина читала им книжки, партизаны терпеливо слушали.

Лейтенант Головко на болоте занимался со своими минометчиками стрельбой. Делал так: брал мину, красную, диковинную, с хвостовым оперением, поднимал, как дорогую чашу, над минометным стволом и, перед тем как опустить в трубу, говорил:

– Будем живы!

Мину из трубы выбрасывало, а через короткий промежуток на болоте ухал взрыв.

– Будем живы!
– Щелк, удаляющийся свист и через минуту - у-ах! взрыв на болоте.

Текла обычная лагерная жизнь.

Командир занят был хозяйством, заготовкой сена, фуража, продуктов. Комиссар думал. Думал он вот о нем Разгромили, сволочи, две базы, напали на третью, на последнюю. Как дальше? Ну, хорошо, бой кончился в нашу пользу, а если снова придут? Теперь ведь они знают дорогу. Правда, силенок у них кот наплакал, гарнизон плевый, нестрашный для нас, и навряд ли будут укреплять его, главную-то силу на фронт гонят. Ну а если по-другому сложится? Вдруг какую-нибудь часть, например, маршевую, возьмут и кинут на нас, по пути, на день-два, чтобы избавиться от нас? Нет, тут что-то делать надо. И одним больше нельзя. Одних раздавят, рано или поздно. Нужно искать соседей, взаимная выручка нужна, совместные действия, маневр. И опять Сергей Васильевич вспомнил объединителя, Емлютина. Прав он, этот самозванец, прав, черт возьми! Нельзя дальше без объединения, нельзя...

Потом мысль пошла другим путем. Кто приводит? Кто предает? В одном случае ясно, в другом случае неясно. Надо этим заниматься. Иначе можно дождаться чего угодно. Холопова привели прямо в лагерь, в землянку, в отсек привел этот Зайцев. Не спросил, не посоветовался. Правда, парень-то наш, комсомолец, хороший парень, но ведь мог оказаться на его месте и другой, - враги же кругом, со своей разведкой, с диверсантами своими. Вошел бы, сдернул с гвоздя ППШ, и будь здоров, откомиссарил Сергей Васильевич. Сегодня обошлось, а завтра? Надо заниматься этим. А то ведь придет такой, сдернет с гвоздя ППШ или другое что сделает... Кстати, ППШ не надо вешать у самого входа. Тем же манером, что и Емлютин, может прийти и диверсант, разведчик немецкий. Может прийти? А почему не может? Надо заниматься. И заниматься постоянно. А разговорчики разные? Разве их нет? Наверняка есть. Кто будет заниматься? Нужен особый отдел. Отдела не будет, но человека на это дело поставить надо. Без особого разглашения, но поставить. Пусть занимается.