Чтение онлайн

Я хотела сказать, что был и даже сейчас есть, но не успела ничего ответить, потому что Алла сама говорила как заведенная. Наверное, она долго тут молчала и теперь ей нужно было многое сказать:

– У меня был! Теткин хахаль – это соседка так его называла – хахаль, а вообще он был дядя Боря – принес мне, потому что у меня был день рождения! Тут тоже бывают дни рождения, только это неинтересно. Я сказала, что хочу не медведя, а собаку, но тетка сказала, что собаку нужно кормить, а нам самим жрать нечего. Потому что она еще и меня кормит. И что я свалилась на ее голову. Она всегда это говорила, когда сердилась. А дядя Боря сказал, что у ребенка должно быть детство. И он принес мне медведя, и конфет, и сладкой воды, а тетка рассердилась. Сказала – выкинул деньги на ветер, лучше бы бутылку купил. И они поссорились. Только это опять неинтересно. Да, и я взяла этого щенка на руки, который был как медведь! У него была такая теплая шерсть! И густая-густая! И еще он пах! Как собака, и еще чем-то… И у него был носик и глаза – такие глаза, блестящие, просто как пуговки! Правда! И он меня полюбил, сразу! И я его полюбила! Я его понюхала – и полюбила на всю жизнь!

– Ты принесла его домой? – спросила я.

– Да. Тетки не было – она всегда с утра всякое ходила собирать. И мы со щенком сначала играли, а потом он ко мне прижался и уснул. А я на него смотрела. А потом он проснулся и так… заплакал, да! Тоненько-тоненько! Потому что он был маленький, понимаешь?

– Как мы? – шепотом спросила я.

– Наверное… нет, он был еще меньше. Мы с тобой все понимаем: и что плакать нельзя, а то будут бить, и что у нас где-то есть родные… а он ничего не понимал! Он не знал, где его мама! И что он теперь мой и я тоже буду его любить! Он этого не знал, и он плакал… правда. А потом сделал лужу. Я ее вытерла, потому что я знаю, как ухаживать за собаками! Когда я еще жила с мамой и у нас был телевизор, я видела! Но он все равно плакал, наверное, был голодный. Собака ела все, а ему надо было молока. Он ведь был еще маленький! Я знала, где тетка прячет деньги… я пошла и купила ему. Он остался там, за дверью, и все скреб ее, плакал и плакал… Я долго стояла и все слышала, а потом все-таки пошла. Надо было взять его с собой! Но тогда меня не пустили бы в магазин… и я не взяла.

Она замолчала, а я ничего не спрашивала. Я понимала, что дальше случилось что-то страшное. Наконец девочка Алла заговорила:

– Когда я вернулась с молоком, щенка уже не было. Я… я открыла дверь, а его за ней нет! Никого нет! Только… только запах!

– Может, ты забыла закрыть, – зачем-то спросила я, – и он ушел?

Алла помотала головой:

– Я никогда не забывала закрыть, у меня ключ висел на шее. Никого не было! – выкрикнула она. – Но я же знала, что он был! Хотя тетка пришла и сказала, что я все это придумала!

– Ты его искала?

– Да, я пошла туда, где раньше жила собака. Но там было пусто… так пусто, понимаешь? Я всегда чувствую, когда пусто…

У меня перехватило дыхание. Я знала, что такое пустота… в свои шесть лет я слишком хорошо это знала!

– И я пошла опять домой, к тетке. Но сначала я его искала, подумала – вдруг действительно я не закрыла и он вышел на лестницу? Но его нигде не было. А тетка уже сдала бутылки и выпила, понимаешь?

– Да, – тихо сказала я, хотя моя мать не пила. Я видела тех, кто пьет, но моя мать была почти такая же – она кололась. У тех, кто пил, были лица, словно пухлые подушки в грязных наволочках, а моя мама была просто худая, у нее были ввалившиеся глаза, а руки и ноги, как палки… как у меня. Но только она все равно была красивая, а я – нет.

– Она выпила и завалилась спать. Я стала ее трясти и спрашивать, где моя собака. И тогда она… она сказала, что выбросила его… и если я сейчас же не заткнусь и не перестану приносить в дом всякую дрянь, она и меня выбросит! Он был не дрянь! Он был не дрянь!..

Алла заплакала.

– Не плачь, – сказала я и добавила, потому что не знала, что еще можно сказать: – Здесь не любят тех, кто плачет. Здесь их бьют.

Но она все плакала и плакала, сидя на ступеньках. Я тоже села рядом, хотя лестница была холодная. И мне тоже захотелось заплакать, пусть я и знала, что лучше этого не делать.

– Я хотела побежать и найти его, потому что тетка не ходила далеко. Я всегда знала, куда она ходит, но она отняла у меня ключ и ударила меня по лицу! И кричала, что сдаст меня в детдом! У меня пошла кровь из носа… она была такая красная! И все вокруг залила.

– И она тебя… сдала?

– Нет. Не успела. Она… она умерла. Потом. Скоро. Зимой.

– Моя мама тоже умерла зимой…

– Я здесь уже два года, – угрюмо сказала Алла. – Тут, наверное, хорошо… Я учусь в первом классе, потому что я способная! Ты умеешь читать?

– Нет, – сказала я.

– Только я все равно хочу отсюда уйти. Потому что тут тоже нельзя завести собаку. Щенка. Хотя бы самого маленького. У нас есть рыбки в живом уголке. И попугайчики. Если хочешь, я тебе покажу. Только я их не люблю. Они… они не такие. И не пахнут. Щенок пах! Я его искала… потом, когда тетка меня выпустила. Она долго не сердилась. Вообще-то она была добрая. Она заснула, а я вытащила свой ключ и ушла. Но его не было… нигде! Я ходила, пока не стало совсем темно, но так его и не нашла. Наверное, его кто-то забрал. Потому что он был красивый… Мы с тобой некрасивые. Нас никто не возьмет. Особенно тебя. – Она снова скривилась на мои непонятные глаза. – Ты косая, – сказала она.

– Да.

– Это очень некрасиво.

– Очень, – подтвердила я.

– Я все равно буду с тобой дружить! – с вызовом, адресовавшимся неизвестно кому, сказала Алла.

Я промолчала. Я не пахла ни щенком, ни попугайчиками, ни даже рыбками, с которыми познакомилась позже: у них у всех был свой запах – и у воды, и у птиц. Вода пахла совсем немного, птицы – чуть больше: остро, словно давно не мытые волосы, но даже приятно. Я была очень тощая, мои собственные волосы были бесцветны и похожи на паклю, а глаза смотрели неизвестно куда. Я была уродкой и не умела читать. Меня звали идиотским именем Мирабелла. Моя мать была наркоманкой и умерла. У меня никого не было, даже щенка, который был бы моим час или два… но это все равно было бы счастьем.

Мне было шесть лет, и я попала в детдом. С этого началось мое детство. Потому что все, что было до этого, назвать детством было нельзя.

Я отложил рассказ… о детстве? Щенке? О девочке с косящими глазами? О чем? Да… все-таки о детстве! Сел на кровать. Потер лицо. Снова взглянул на четыре распечатанных на принтере листка. Не поместилось на трех. Полпредложения… и она – та, которая сидела на холодной черной лестнице детдома, там, где пожарный выход и где никогда никого не бывает… даже тех, кто бьет, – она взяла из пачки еще один. Аккуратная девочка в застиранном платьице, со спутанными бесцветными волосами и бумажным носовым платком в кармашке. Там, на пустынной лестнице, никогда никого не бывает… только прячутся те, кого бьют…

Хорошо написано. Даже и править нечего. И не хочется тут ничего править. И мне… мне нечему учить эту, которая писала! Если она и была той косящей, не умевшей читать в свои шесть, когда уже пора в школу, девочкой, то она давно выросла… Или так и осталась там, в своем детстве? Навсегда осталась дочерью умершей от передоза наркоманки? Впрочем, тут не написано, что именно от передоза. Просто напрашивается…

Я вскочил и заходил по комнате – своему рабочему кабинету, спальне… камере с вечерним пейзажем в раме окна: сталью реки-озера и огнем, калившим эту сталь сверху, – закатом. То, что было в этих листках, также казалось огнем. Или же сталью? И то и другое может убить, сжечь, разрезать на кусочки целое, которое уже не собрать обратно. Не сделать целым, даже если сшивать очень аккуратно. Все равно получится зомби, Франкенштейн! То, что было внутри этих листков, никак не могло быть детством. Тем, каким оно было у меня. Какое было у остальных десяти: мороженое, воздушные шарики, первый раз в первый класс, бабушка, дача, море…

Я ждал от них именно СЧАСТЛИВОГО детства. Потому что привык мыслить штампами. Я и писать привык штампами. Но это – что лежало сейчас передо мной – не укладывалось ни в какие рамки. Разве бывает ТАКОЕ детство? Особенно у тех, кто приезжает сюда не в качестве обслуги? Однако что я знаю о них – тех, других, устроенных иначе? Умеющих делать деньги из всего: колебаний каких-то индексов, из недр, якобы принадлежащих всем, а на самом деле паре-тройке темных личностей; или же тут ловят рыбку и катаются на лошадях те, кто добыл свои миллионы попросту: оптом-розницей курева, жратвы и выпивки, а вовсе не из мутной воды? Или… или она это все выдумала?! Просто чтобы эпатировать меня? Но… зачем?! Нет, я знал, что это настоящее! Пусть другое, не такое, как у всех, как у остальных, даже не такое, как у мадам Серый Волк, – а она написала неплохо, безо всяких там розовых соплей, но как-то скучно, словно годовой отчет стряпала. Да, я был уверен, что это настоящее… хотя бы потому, что…