Чтение онлайн

Что же касается Адама Холланека, то и он не так далек от подлинной науки, как мог бы быть профессиональный журналист - а именно в такой ипостаси начал литературную деятельность бессменный главный редактор и основатель журнала "Фантастика". К сожалению, советскому читателю неизвестно, что в числе прочих, существенных ипостасей редактора-фантаста присутствует и "популяризатор науки". Ее Адам Холланек заслужил долголетним редактированием рубрики "Медицина" (вот откуда в ряду научно-фантастических идей, используемых писателем, преобладают медицинские) в еженедельнике "Перспективы" и авторством таких научно-популярных книг, как "Продам смерть" (1961), "Кожа ящерицы" (1965), "Левоглазый циклоп" (1966), "Бессмертие по заказу" (1973), и некоторых других. Похоже на то, что пристрастие к науке и науковедению побудило Холланека позаботиться о том, чтобы с момента основания "Фантастики" материалы на эти темы заняли в нем достойное место. Более того, самым популярным автором журнала по результатам читательских опросов оказался Мачей Иловецкий, который в научном разделе ведет рубрику "С той стороны зеркала".

Тем не менее, думается, все это внешние и вовсе не самые убедительные объяснения. Главная причина, пожалуй, в характере и близости взглядов писателей на закономерности развития жанра и особенности течения литературного процесса. В сжатом и концентрированном виде их выразил Адам Холланек в своем эссе с весьма показательным названием "И все же романтизм!", написанном в качестве вступительного реферата к одному из научных семинаров, проходившему в начале сентября 1987 года и посвященному месту научной фантастики в современной культуре. За недостатком места не будем заниматься его подробным анализом. В гораздо более упрощенном и, само собой, коротком виде свое творческое кредо Адам Холланек выразил в сентябрьской же радиодискуссии 1985 года; "Писатели должны говорить о человеке". В интервью, которое Конрад Фиалковский дал "Фантастике" по поводу присуждения ему редакцией в связи с пятой годовщиной издания журнала литературной премии, он словно вторит своему коллеге:

"Ведь литература представляет собой вымышленные модели взаимодействия человека с другими людьми внутри стабильной структуры - в случае традиционной литературы; или взаимодействия с другими людьми и изменчивой структурой, порой тоже выдуманной, - в фантастике. Но человек никуда не девается - без него нет литературы".

Ту же мысль Холланек проводил на страницах своего журнала в дискуссии, разгоревшейся после появления нашумевшей статьи Марека Орамуса "Семь главных грехов польской фантастики". Сравнивая между собой Орамуса и Баранецкого, он писал: "Раньше я без раздумий ставил на Баранецкого, однако сейчас он ударился в такую фантастику, в которой внутренний мир, сущность человека имеют меньшее значение, нежели то, что его окружает, - как будто это не один и тот же, неделимый мир". И потому в одном из интервью он призывает не разграничивать и не сводить развитие жанра в стране к появлению или наличию того или иного поколения писателей: "Поколение вообще представляется мне понятием, с одной стороны, отвлеченным, а с другой несоразмерно формализованным... Замечу, что все поколения польских фантастов, особенно те их представители, которые добились заметных достижений, черпали из одного источника - творчества Ежи Жулавского. Жаль только, что всего нескольким польским писателям удалось в научной фантастике продолжить впервые затронутую Жулавским проблематику моральных ценностей и дилемм человека..." И потому, считает Холланек, цели и задачи писателя остаются неизменными, с появлением "новой волны", "новой фантастики" меняются только средства их достижения. "Эта новая фантастика,-говорил он все в той же дискуссии на радио, - является научной в том смысле, что она в центр своего внимания выдвигает внутренний мир человека, измененный наукой, но и затрагивает явления, с этим связанные, говоря о них чуть по-иному более успешно и удачно с художественной точки зрения. Фантастика спохватилась - когда-то она пела славословия науке, теперь же она относится к ней настороженно".

И Адаму Холланеку, как, впрочем, и его младшему товарищу Конраду Фиалковскому, удается на всем протяжении своего творчества выдерживать эту линию.

В подтверждение сошлемся на мнение Лешека Бугайского. В статье, посвященной тридцатилетию творческой деятельности автора "Ослепления" и "Его нельзя поджигать", он, разбирая, в частности, включенный в наш сборник рассказ "Очко", писал;

"Но как в этом, так и в других произведениях, появившихся из-под его пера на рубеже 70-80-х годов, техническое изобретение, космическое путешествие, проблема правильности научной гипотезы - то есть типичные атрибуты традиционной научной фантастики играют для него чисто номинальную роль. В "Очке" (остановимся на этом примере) у Холланека и речи нет о сущности самого открытия таинственного ученого, его подробном описании, а тем более о механизме добывания с его помощью спортивной славы - и это при отсутствии предпосылок к ней. Его интересует как раз то, что происходит с психикой спортсмена, наделенного необыкновенными физическими способностями, как он отнесется к усилению степени собственной тренированности - будет без тени смущения завоевывать очередной трофей или же поддастся эйфории и загубит свою карьеру.

Холланек пытается по мере возможности поглубже заглядывать в психику человека и готов для этого воспользоваться теми выгодами, которые сулит ему научная фантастика, позволяя с легкостью создавать экстремальные ситуации и выдумывать устройства, с помощью которых можно поставить перед человеком совершенно новые проблемы. Так происходит хотя бы в рассказе "Лазарь, воскресни!" (возможность сообщаться с покойниками и не только) или з "Вернуться любой ценой" (встреча с людьми-мутантами с другой планеты и ее драматическая развязка). Или же, наконец, как в повести "Еще немного прожить", искусственный интеллект, располагающий неограниченными возможностями, пы- тается проникнуть в психику людей. Еще дальше идет. Холланек в таких повестях, как "Ослепление" и "Любить без кожи", в которых онтологический статус окружающей действительности так и не определен, появляется некая "чистая духовность"..."

Заметим вдогонку высказыванию Холланека, что он все-таки не совсем справедлив к Мареку Баранецкому. При всем внешнем различии творческих манер двух этих авторов в их подходах к решению задач литературного воплощения волнующих их мыслей гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Думается, здесь свою роль сыграло желание Холланека полемически противопоставить несомненной популярности, какой пользуется в Польше Марек Баранецкий, взвешенное критическое мнение и предостеречь того от соблазна свернуть на более удобную дорогу и продолжать эксплуатировать уже наработанные достижения. Ведь именно Баранецкий, как никто другой (разумеется, если не считать Лема), воплощает в польской фантастике ту тенденцию, которую Холланек считает важной и необходимой, - "настороженное" отношение к науке, отход от безоглядного, некритического воспевания достижений научно-технического прогресса, И высшим мерилом для него, как и для остальных писателей, как для тех же Холланека и Фиалковского, выступает Человек.

Разные по возрасту, воспитанию и взглядам на свое ремесло писатели представлены в этой книге. Но именно такой - разной, подчас противоречивой, полифоничной - представляется нам сегодняшняя картина развития жанра в Польше.

* * *

На карте неба, составленной польскими писателямифантастами, звезда Станислава Лема сияет подобно Солнцу, оттого, быть может, отвлекая наше внимание от других, менее ярких, но несущих не меньший внутренний заряд и ждущих только своего часа, чтобы оказаться в центре общественного внимания. Нам затруднительно определить, кому из них можно отвести роль Луны, готовой заместить Солнце, если ему вдруг захочется перекатиться в другое полушарие и наступит ночь. Но претендентов так много, что ночь обязательно будет лунной.

И пусть эти сравнения покажутся слишком высокопарными, большого греха в этом нет. Лучшими своими произведениями польская фантастика заслужила право составить в антологии мировых литературных шедевров свой полновесный том, от которого, исполнись вдруг мрачная фантазия Рэя Брэдбери, быть может, и отступил бы Гай Монтэг.

Б. Скачков