Чтение онлайн

Слабый владетель готов уже был согласиться произвесть в дело предложение льстецов своих. И некоторые из них, приметя в нем сию наклонность, не теряя времени, присоветовали ему удалить от двора своего Усерда. Другие подкрепили голоса голосами, и ссылка верному Усерду уже готова. Князь повелел снарядить мореходное судно, дабы отвезть усердного служителя своего на отдаленный остров Каспийского моря, куды отдавних времен ссылались враги государей и государства. Едва вылетело из уст владельческих пагубное сие определение, тотчас спешили исполнить его враги Усердовы. – Оставивший Усерд государя своего в добрых расположениях от слов своих веселился мыслию, что удалось ему отвлечь князя от слабости его; но вдруг получает он от престола повеление, объявляющее ему, что должен он, нимало не медля, по получении сего веления следовать вручителю оного всюду, куды он его ни повезет; что открытое преступление его столь велико, что он не может видеть более княжеского высочества и что жизнь свою тем он только продлить может, если беспрекословно и немедленно повинется сему указу; ибо такова есть воля государская. Вот вся причина ссылки Усердовой. Громовой удар не так бы сильно поразил слух всякого, как сия ведомость добросердечного царедворца. Окаменел Усерд, прочитавши указ княжеский. Удивление, потом гнев, ярость овладели его чувствами. Но наконец сожаление пришло ему в сердце. Пролил он слезы о заблуждающем своем князе, хотел помедлить своим отъездом, надеясь, что опомнится он и пременит свое о нем определение; но в одном сем только и пребыл владетель непременен. – Человек животолюбив; боялся Усерд долго медлить в противной ему стороне, дабы не навлечь на себя исполнения и второго содержания княжеского указа. И так поплыл он в заточение. Погода была мореплаванию способна, ветр споспешествовал прибыть судну его на другой день в определенное место, где и заключили Усерда под крепкую стражу. Несколько лет провел он в ссылке. Ежели верить преданию, то сказывают, что он приятнее проводил время свое в темнице, нежели при дворе. Сие тем вероятно, что Усерд был человек твердый и добродетельный. Ссылка его навела такой страх на благонамеренных людей, что никто не осмеливался и ныне не смеет более говорить при дворе правду. Неприятели истины и Усерда постарались лишить заточенного вельможу последних способов к приятному провождению времени. Запретили подтвердительным указом, насланным из верховного совета к начальнику стражи, давать книги, бумагу, перо и чернилы и чрез то перерезать ему удобность когда-либо напомнить о себе государю. Много оставалось Усерду лишнего времени от слез и мучения, он, будучи тихого нрава, приобрел любовь и доверенность страженачальника, который хотя и не великий был грамотей, однакоже имел у себя письменные книжицы, из коих в одной содержались правилы, что никогда ни в чем не должно отчаяватися, что отчаяние означает малодушного человека, и прочие рассуждения. Оканчивалась же сия книжица сими словами: сиди у моря, жди погоды.

Сколь ни мало чаял Усерд своего возвращения, но сие заключение, а притом и надежда, никогда нас, да и в самой смерти, не оставляющая, ободряли добродетельного и за пользу к отечеству претерпевающего заточение. И подлинно сбылись слова сии; ибо богатому жаль корабля, убогому кошелька. С отсутствием сего любимца истины исчезли, так сказать, и последние доброхоты государские и государства. От чего вскоре княжество сундарское приближилось к падению. И скоро бы пропало, если бы нечаянное нашествие иноплеменников не понудило князя сундарского искать между ласкателями своими такого, который бы искусным противуборствием отразил противные силы. Летописцы утверждают единогласно, что тщетно было искание такового мужа в числе мнимых друзей княжеских. От чего доходил он до отчаяния и дошел бы конечно, если б не вспомнил при настоящей опасности своей о Усерде. Едва коснулось памяти его достопочтенное сие имя, тотчас посылает он за Усердом, не для того, что признал он его невинным и желал загладить свой пред ним проступок, но для того, что думал, что способен он отвратить надлежащую опасность: ибо слыл Усерд на войне храбрым и искусным полководцем. По дозволению, данному Усерду начальником его, прохаживаться по берегу морскому ходил он кругом темницы своей в глубоком размышлении о часто прочитываемой книжице, а особливо о заключительных оныя словах: сиди у моря, жди погоды. Но изнуренный терпением, начал было уже Усерд сомневаться о истине сего изречения, как вдруг пристало судно, и вступившие на берег спрашивают у самого его о Усерде, жив ли и здоров ли он; сказывают, что имеют они от князя повеление возвратить его ко двору как возможно скорее, что и исполнят, как только объявят указ о том страженачальнику. Невозможно описать радости всех, услышавших об освобождении Усерда. Все спешат свидетельствовать ему оную принесением ему всего нужного на путевое содержание. По прошествии несколька часов готов уже был Усерд к отъезду и отправился в путь свой, уверив всех, что не преминет он стараться возблагодарить за любовь к себе испрошением княжеской милости всем тем, кто брал участие в его печали. Наконец упросил он быть уверенным всем в истине слов: сиди у моря, жди погоды, и всякий, желая угодить Усерду, обещал ему исполнить его просьбу и говорить и памятовать непрестанно: сиди у моря, жди погоды. Отчего так известны и общи стали слова сии, что вошли в пословицу. И ныне, когда хотят безнадежному подать надежду, то говорят: сиди у моря, жди погоды.

Онсам, получа от любезной своей Пиериды неизвестную вещь, положенную в коробочке и спутанную крепким снурком, вскакивает с жаром, хватает обеими руками гостинец, бежит к уборному столику, ищет кошелька; потом опрометью кидается в свое бюро; но нигде его не находит. Хотя деньги в обоих сих местах на него глядели, но он в восторге своем столь же был слеп, как и они. Он топает ногою в пол, слуга, как сумасшедший, кидается в ту сторону, куда он сам поворачивает глаза. Он доволен, он в восторге, он сердит, Онсам слеп, но мгновенно ум начинает действовать, он сдвигает с руки алмазное колечко, любовный вестник награжден, дается и улетает, а тем оканчивается первое действие, но завес еще не опущен.

Ба! что это руки мои дрожат; о проклятый узелок! дорого ты мне заплатишь за то, что препятствуешь взирать на те прелести, которые ты хранить приставлен. Узелок! нет, это уже много. Я с тобою поступлю так, как Александр с большим узлом. Я тебя разрежу, перережу, постой, скороход! слышишь ли, ножницы, дайте ножницы, я вам говорю. – Но их не найдут. О мучение! это очень похоже на яд! Э! постой, егерь, вынь свой кортик, режь снурок, ну, проворнее. А, а, снурок, я тебя одолел. Ах! Пиерида, ты шутишь надо мною, ты всегда находишь радость томить меня! – О небо! еще узлы, раз, два и еще; все их перережь. Егерь трудится с жаром, коробочка оборачивается в руках господина и слуги необыкновенным образом, упадает на пол, и в ней что-то треснуло, звук сей повторился на щеке егеря. И кончилось второе действие.

Но что ж в коробочке? вы у меня спрашиваете. Ах! не гневайтесь, дайте время, и когда вы уже видели ее наружность, то не отчаивайтесь получить понятие о внутренности, только не торопитеся, нигде спешить не должно, вам я говорю как учитель, а сам часто бываю хуже ученика и часто впадаю в такое ж замешательство каком теперь Онсам, это говорить свойственно человекам, и я не спорю, что человекам свойственно, но неприлично человеку. Постойте: нравоучение, размышление, умоположение, все это здесь некстати. Скажу, что он сам, вынув из коробочки другую золотую коробочку, увидел на ней вместо чаянного им портрета красавицы свой собственный. Да еще и очень в смешном положении: на голове образа его сделана была ветряная мельница, коя при малом движении вертелась взад и вперед; в руку дан ему марот, на конце его торчала голова мартышки с плачущими глазами, с смеющимся ртом, из которого по временам выскакивал язык и дразнил зрителя; а что еще удивительнее, то на языке этом меленько подписана наша пословица: вперед не забегай, назади не отставай; а сверху обезьяны вырезано было крупными буквами Онсам. – Будьте жалостливы к сему бедняжке, я не заставляю плакать, но хотя не смейтесь, или буде смеетесь, так, прошу, перестаньте и одумайтесь, невкусная моя шутка ни того, ни другого не заслужила; а будет время, что вы прослезитесь; только не теперь, я в том не отчаяваюсь, зная, что вы имеете нежные сердца, не стыдитесь плакать, глядя на несчастных, зная, что вы поистине друзья человеков и сами человеки.

Досада и отчаяние вступили в сердце Онсамово, им проложили туда дорогу легкомыслие и слепота юности. – Онсам проклинает Пиериду и самого себя, хотя по правде не знает, что клянет. – В первом упоении бешенства бежит он к своей любовнице. Свидание ужасно, попеременно слышали, видели выговоры, слезы, ломание рук, биение в грудь, словом, все те движения, которым дивимся мы в тех актерах, кои не у зеркала, но внутри изображению страстей учатся. Онсам играл весьма натурально и удостоился плесков Пиериды и громкого смеха. Наконец приходит Онсам в себя и едва узнает свои поступки.

– О небо, – говорит, – можно ли, чтоб нетерпеливость моя и обыкновенная шутка верной любовницы столь много могли меня расстроить. Но за что это? что я сделал?

– Подумай, – говорила Пиерида, – и ты все узнаешь, только опасайся своей вспыльчивости и вели всему молчать, а говорить рассудку. Где моя коробочка?

– Вот она.

– Ну что ж тебя так огорчило?

– То, что вместо твоего портрета, который ты мне посулила, нашел я свой, да еще в смешном и сатиричном вкусе.

– Погоди на час, вот следует развязка: гляди, видишь, я двинула пружинку, ну где ж ветряная мельница?

– Она сокрылась, а на место ее вижу я шлем Минервин.

– Так точно: вот я пожала вторую пружинку. Ну где ж дурацкая палка? Видишь ли вместо ее узду, однако с теми же словами, которые мартышка на языке имела. Верь, что я тебя люблю, поди домой, не забывай пословицу: не забегай вперед, не отставай сзади; помни, что есть в нас скрытые пружинки, которые когда, взяв терпение, в себе найдем, то безобразие переменится в красоту, глупость в разум и пороки в добродетели.

Лавид, сын великого героя и славного паши Ратира, по предсказанию жрецов, хиромантиков и всех знающих угадывать будущее другим, а себе ничего, был рожден во свет с отменным счастием.

Не стал ничего щадить Ратир для лучшего воспитания своего сына, выписывает разных учителей, всему Лавида обучает, платит много денег. Учители богатеют... Голова Лавидова становится беднее, он ничего не понимает: но Лавид прекрасен... счастлив... его любят и все ему прощают... Уже Лавид наш не младенец; надобно ему показать свет, или Лавида показать свету... Надобно, говорят ученые, послать его путешествовать; совет приемлется, сыскан для Лавида предводитель, вверяется ему сын и с ним великое имение...

– Не щади денег, – говорит родитель наставнику сына своего, – я хочу, чтобы он в целом свете был признан за умного, ученого и достойного человека... Хочу, чтобы он был отличен от всех, ведая, что фортуна произвела его на свет, она будет с ним неотлучна, и он должен прославиться ею во всем свете.

С сими и подобными сему наставлениями отправлен Лавид в путь от его родителя. Многое на пути встречается достойное примечания, обо всем наставник Лавиду сказывает; он не понимает... скучает слышанным... не велит мешать себе заниматься собачкою, которую подарила ему на дорогу его нянюшка, свистит... поет... пляшет... время проходит... путь продолжается без малейшего для Лавида успеху... Многие уже соседственные города проехали; Лавид смотрит на все без размышления, он пьет... ест... ходит в позорище... деньги тратятся... голова так же пуста остается, как была и прежде, и уже начинает скучать долгим, по его мнению, путешествием; он помышляет, как бы скорее в отечество возвратиться. Наставник сверх воли Лавидовой останавливается в европейском городе, ведет его по разным ученым местам, хочет занять его примечанием тех вещей, кои могут быть полезными для просвещения разума человеческого. Лавид сердится... убегает его присутствия... отнимает деньги у наставника и выгоняет его от себя, остается один и начинает жить по своей воле. Бояся родителя возвратиться скоро во отечество, расположился жить в сем городе, делает знакомство с игроками, фортуна ему служит; всех обыгрывает. Прекрасен... молод... хотя и глуп... прельщает своим богатством и красотою молодых девиц; они ищут его знакомства... бегают за ним... влюбляют его насильно: он верит, что его любят, любит и сам; его обманывают, новая любовница заменяет ему прежнюю, ни о чем не крушится; забыл отечество, родителя, ни о чем не думает... Фортуна, поставя трон свой в пустоте головы его, печется о его выгодах, доставляет ему знатный чин, он берется ко двору, обворожает с первого вида государя и его окружающих; наружность Лавидова была обманчива, и всякий, увидя его, заключал, что он скромен, хитр и осторожен; его видом и государь был обманут, вверяется ему должность посольская, отправляют его в соседний город для заключения вечного союза. Он гордится препорученною ему должностию, гордится знатностию своего чина, надувает пустую свою голову приятным воображением, как представлять ему в виде посла государя; роскошь подает средство к пышным выдумкам; ничего не щадится для изобретения показаться богатым и великолепным послом. Золотая карета, убор с каменьями на лошадей... пажи... скороходы... гайдуки в богатой одежде... словом, все уже изготовлено к отъезду, и Лавид наш совершенно на пути!