Посох Богов
Шрифт:
— Если бы человек в самом начале своего существования развивал некоторые особенности нервной системы, — тихо добавил Павел, мечтательно глядя на струи дождя, стекающие по оконному стеклу. — Например, позволяющие чувствовать измененеия интенсивности магнитного поля… Человеческий организм вырабатывает длинноволновое излучение, которое в принципе может модулироваться нервной системой…
— Зачем? — иронично заметил Валентин. — Есть более надёжные зрение и слух!
— Да, — выдохнул Павел и погасил сигарету в пепельнице. — Человек умеет приспосабливаться, и это одна из его главных особенностей. Но!
Павел неожиданно ударил ребром ладони по краю стола, так что я вздрогнула.
— Человек утратил веру в себя! Изначально сложная связь между мозгом и мозгом осуществлялась с помощью те-ле-па-ти-и, — Павел произнёс это слово по слогам, — потом с помощью языка, и, только потом с помощью письменного слова. И пишущий должен направлять свою мысль без помех и замыканий, так, чтобы семантический поток не прерывался. Слова прозы требуют большего запоминания, а для передачи поэтической мысли используются именно эмоциональные волны, и определённые ритмические последовательности слов оказывают вполне физическое воздействие. И тебе, Валя, именно тебе, как поэту, дано развивать сферу эмоций, помочь ощутить биение прекрасной жизни, красоты, исследовать её законы. Ведь в древние эпохи рапсоды могли погружать человека в транс чтением сакральных словосочетаний. Та часть мозга, где находится центр эмоций, который, обмениваясь странными вибрациями с отвечающими ему эмоциональными центрами, порождает явление, называемое Любовью. А любовь путем непонятных биохимических превращений стимулирует творческие способности. Любовь, как симпатическая магия, воздействует на аналогично настроенные на неё организмы.
Вдруг показалось, что он устал, и, словно стараясь подвести разговор к завершению, пряча глаза, тихо сказал:
— Тайные лаборатории человеческого организма постоянно ведут поиск самых прекрасных черт в глубинах наследственности человека, их отбора и совершенствования, преумножения в нём знаний на пути к истинному совершенству. И конечная цель этого процесса — преображение внешней тленной оболочки в космическое лучезарное бессмертное сияющее существо.
— Прекрасное всегда более закончено и отточено в женщине…,- сказал Валентин и посмотрел на меня с едва уловимым оттенком почтения.
— Верно, — кивнул Павел.
Потом мы ещё долго болтали о всякой ерунде, смеялись. Когда кончился дождь, было уже совсем темно.
Мы вышли на улицу, Павел с Валентином выкурили ещё по одной сигарете, молча стоя у дверей музея.
Внезапный порыв сердитого ветра осыпал нас тяжёлыми холодными дождевыми каплями, сорвавшимися с листвы. Павел вдруг засуетился, торопливо попращался и убежал в темноту ближайшего переулка, явно стараясь поскорее оставить нас вдвоём.
Редкие прохожие спешили по улицам домой, и только мы медленно шли и говорили о пустяках, о планах на завтрашний день, вдруг замолкали, и тогда, в минуты молчания, он прижимал мой локоть к себе, вздыхал, снова закуривал сигарету. Он был веселым и нежным, смешным и сильным.
Когда мы подошли к моему дому, он остановил меня возле двери. Мы стояли, и, казалось, время, словно поток, обтекает нас со всех сторон, безропотно уходя в прошлое. Огромные серые глаза его смотрели на меня прямо, честно, и в них была любовь, без сомнения. Все мои догадки переросли в уверенность.
Не сводя друг с друга глаз, мы стояли, кажется целую вечность. Склонив голову, он вдруг приподнял мой подбородок, и… глаза в глаза. Его взгляд был ясен. Он легонько взял меня за плечи, его лицо напряглось, глаза потемнели, он наклонился и поцеловал меня. Я почувствовала его руки у себя на спине. Горячая волна прокатилась где-то внутри меня, ударила в лицо. Мы оба ждали, и оба знали, что ждём…
А потом он подождал, пока я отопру дверь, повернулся и прошёл несколько шагов прочь от меня, возле самой калитки оглянулся, и я заметила, что его губы шевелятся, но разобрать что-либо в темноте было непросто.
Когда калитка закрылась за ним, я вошла в дом, прошла в комнату и, не раздеваясь, как подкошенная рухнула на кровать.
Закрыв глаза, я снова и снова вспоминала его лицо, движения губ, все движения, каждое в отдельности. Мне так хотелось узнать, что он сказал, оглянувшись.
И вдруг, словно из какой-то крошечной трещинки между мирами ко мне просочились какие-то смутные образы, полумистические воспоминания, наполняя пространство вокруг меня, и я как на экране увидела его шепчущие губы «слышишь, Зойка, я тебя люблю».
Почему у меня такое чувство, что всё это уже было…
Глава 8. Инфернальное эхо
Тамара шагала по улице, глядя прямо перед собой, но ничего не видела. Что-то тяжёлое и холодное поселилось где-то под рёбрами, от этого было больно. Она не знала, что болело — сердце, душа…
«Как он мог так поступить? Неужели я никогда ему не нравилась? Не нравилась, так понравилась бы, ведь я не хуже, все говорят, что я красавица! — она вела диалог сама с собой. — Так и незачем было тащить её в тот вечер к Павлу! Сама виновата! Сама виновата! Но нет же, она не получит Валентина!»
— Ай, милая, кто у тебя Валентин?
От неожиданности Тамара остановилась. Немолодая цыганка держала её за рукав.
В голове мелькнуло: «Откуда она знает его имя? Неужели я произнесла его вслух?»
— Я тебе как мать говорю, тебе на смерть сделали, — говорила цыганка и, не, останавливаясь, шла рядом. — С кем хотела соединиться — не соединилась. У твоей разлучницы голубые глаза и светлый волос. Но я могу тебе сделать… Как мать говорю. Дай денежку…
Тамара, не думая, полезла за кошельком.
В голове застряла одна мысль: «Откуда она знает его имя?»
Цыганка не унималась:
— Не жалей, дай бумажную, я тебе такой приворот сделаю, он за тобой как пришитый ходить будет.
От напряжения на верхней губе цыганки выступил пот.
Тамара понимала, что сейчас её просто-наспросто «разводят».
«Но откуда, откуда она знает его имя?!»
Девушка безвольно наблюдала, как цыганка берёт кошелёк из её рук, по-хозяйски копается там, выбирает несколько купюр. Так же без удивления, заметила, что кроме них на улице никого нет.
— Пойдём, милая, я тебе помогу.
Цыганка толкнула калитку, ведущую к ближайшему дому.
Тамара послушно побрела по узенькой тропинке, вытоптанной прямо в траве, к крыльцу.
«На дворе трава, на траве дрова», — почему-то вспомнилось ей.
Две ступеньки крыльца.
«На златом крыльце сидели…» — крутилось в голове.
Обитая железом дверь открылась легко. Потом был какой-то ход, конец которого тонул во мраке. Она уставилась на растущее пятнышко света под дверью в самом конце длинного коридора. Потом побрела туда, где в прямоугольном проёме открытой комнатной двери росло световое пятно. Доски визгливо скрипели под ногами. Перешагнула высокий порог и вошла.