Посол Петра Великого
Шрифт:
– Из самого лучшего сдобного теста деланы, мин херц!
Денщик старался бежать вровень с ходом саней, на которых вальяжно возлегал царь. Пётр Алексеевич весело хохотал. Ему явно понравилась забавная выходка Меншикова.
– Почём нынче твои калачи, лотошник? – спросил царь, вытирая выступившие от смеха слёзы.
– Для тебя, мой дорогой мин херц, всё задаром отдам! – воскликнул Меншиков и споткнулся о выступавший на дороге камень, но изловчился, не уронил товар с лотка и лишь дурашливо раскланялся, делая вид, что всё так и было задумано.
– Э-э, нет! Так дело не пойдёт! – ответил Пётр Алексеевич и сунул в руку Меншикова такой же алтынник, какой пройдоха дал булочнику.
Зоркий глаз царя успел приметить – сколько заплатил лотошнику его ушлый камердинер. Только после уплаты он взял с лотка сразу десяток калачей и по парочке отдал Николаю и Марфе, а остальные с аппетитом стал жевать сам, не предлагая их Меншикову. А тот уже успел запрыгнуть обратно в сани, не церемонясь взял с лотка горячий калач и не торопясь жевал да по сторонам поглядывал.
– Голодные, небось? – участливо спросил у Николая царь. – Держите, жуйте, пока ещё что-то есть! А то Алексашка быстро всё сам без вас сожрёт! Скоро приедем к Лефорту, а там и выпить, и поесть вдоволь всего найдётся! А ты чего это, Алексашка, булочника-то обидел? Все пироги вместе с лотком у него за бесценок отобрал. Аль уже совсем забыл, как сам так же, как он, с лотком на шее запаренный по Москве бегал?
– Как же, такого обидишь! Он сам кого хочешь вокруг пальца обведёт! – ответил Ментиков, сидя подле царя, дожёвывая очередной калач.
При этом совершенно не стесняясь того, что только что обманул человека. Камердинер улыбался, показывая всем слегка почерневшие от начинающегося кариеса передние зубы.
– Тю-ю! Да у тебя же, Алексашка, никак зубы уже портиться начали! Небось жрёшь втихаря от меня в три пуза что ни попадя – вот они у тебя и портятся! Как заболят – дай мне знать. Я их тебе вмиг вырву! Охнуть не успеешь!
Царь вновь расхохотался, а верный денщик лишь болезненно поморщился, будто уже сейчас ему предстоит рвать зубы. Тут раздались крики зазывал, предлагающих залезть на обледенелый столб и достать с его макушки пару новых сапог. Кто-то уже пытается забраться наверх. Даже свои рваные поршни скинул и поставил аккурат рядом со столбом, а теперь залез до середины, а дальше пыжится-пыжится, но тщетно! Столб оказался слишком скользким, и мужик, проклиная всё на свете, под смех собравшейся толпы заскользил вниз.
На праздник люди старались надеть на себя что получше да поновее. Но по лохмотьям, которые то тут, то там мелькали в толпе, было видно, что далеко не всех в этой жизни коснулась своим крылом госпожа удача родиться в богатой семье.
Шум-гам, смех, веселье! После патриархальной Москвы Ивана Васильевича для Марфы всё происходящее вокруг неё было одновременно и чудно, и интересно. Даже как-то немного страшновато находиться в таком большом скоплении народа. В своей прежней Москве она не так часто покидала отцовский двор, а если и покидала, то всё больше по церковным праздникам, когда всё происходило без особой суеты и шума, чинно и благородно, в семейной обстановке. На самостоятельные гуляния отец её ещё ни разу не отпускали из дома. Николай ранее пытался объяснить Марфе, что они сейчас находятся в совершенно другом времени. Девушка искренне пыталась умом понять суть вещей, но сердцем – никак не могла принять, что такое действительно возможно.
Наконец, краем уха услышав обращённый к ней повторный вопрос царя, Марфа покраснела и мельком взглянула на Николая. Муж, как и она сама, с не меньшим любопытством рассматривал Москву Петра Первого. Ведь ни в одном туристическом бюро, ни за какие деньги не сможешь приобрести путёвку по прошлому своей страны, а здесь – вот оно, пожалуйста: рассматривай, щупай, пробуй на вкус. Николай оторвался от созерцания праздничной Москвы и посмотрел на хитро улыбающегося Петра Алексеевича, а затем на скромно потупившую взор жену и ответил за неё:
– Ясное дело, что по любви! Иначе же никак, Пётр Алексеевич.
– Ну-ну, дай-то Бог, чтобы так у всех было. Хотя ведь в жизни оно по-разному бывает! Не так ли, Марфа?
Вопрос царя ещё больше обескуражил и смутил девушку, но она ещё не успела ничего ответить, как царь, едва дожевав последний калач, резво вскочил с телеги и закричал:
– Смотри, народ, слободские наших горожан на реке на кулачках бьют!
– Мин херц, ты куда это! Нас в Немецкой слободе адмирал уже давно заждались! – недоумённо всплеснул руками Меншиков и в отчаянии снял с шеи пустой лоток. – Вот так всегда! Увидит что-то и тут же загорится идеей, и пусть тогда хоть весь мир его ждёт! – огорчённо пожаловался гостям денщик царя.
Государь увидел на реке идущих стенка на стенку в кулачном бою горожан и слободчан и тут же решил присоединиться к горожанам, которые в это время как раз отступали под давлением мощного клина пришлых. Ещё немного – и стенка горожан будет прорвана. Царь подбежал и, не церемонясь, выкинул из рядов горожан самого маленького по росту бойца. На что тот обиженно засопел, забормотал чего-то себе под нос, но шибко протестовать не стал. Видимо, понял, с кем имеет дело. Не так и много найдёшь в Москве людей с таким царским ростом. Пётр Алексеевич азартно закричал, ломанулся вперёд, а верный денщик обиженно откинул лоток на землю и недовольно крикнул кучеру:
– Стой, шельмец! Не видишь, что ли: наш царь решил себя народу показать!
Развесёлая колонна царских бездельников остановилась и всей толпой повалила к реке, посмотреть на дерущихся кулачным боем людей. Князь-папа попытался слезть с бочки, но, видимо, Бахус его в это время чем-то отвлёк и… координация «его святейшества» подвела. Зотов с оглушительным грохотом, кубарем скатился с бочки. Растянулся на снегу подле полозьев саней и слабым, жалобным голосом стал призывать хоть кого-нибудь к себе на помощь. Только два карлика подошли к князю-папе и попытались поднять с земли его огромную тушу. После нескольких неудачных попыток они отчаялись, махнули на него рукой и бросили предводителя веселья отдыхать на снегу, а сами шустро засеменили вслед ушедшим к реке сотоварищам по кутежу.
Остальные пассажиры шутовского поезда не обращали на него совершенно никакого внимания. Многие из них сами неуверенно стояли на ногах, но всё-таки настойчиво шли к своему государю, который в это время с азартом руководил кулачным боем.
– Давай! Навались, бей их, криворуких! – азартно кричал на реке Пётр Алексеевич, подзатыльниками подгоняя своих.
И тут же царь уже схватился с кем-то из слободских и почём зря месил того и в хвост и в гриву. Благодаря его стараниям горожане получили возможность надавить на своих соперников, и теперь каждый из них был занят важным делом: отчаянно лупил попавшегося ему под руку строптивого супротивника.
Неподалёку остановился священник в тёмной рясе. Оглядел столпившийся на реке беснующийся народ, бьющегося на кулачках царя, валяющегося у бочки с вином «святого отца» – перекрестился, затем недовольно сплюнул наземь, резко отвернулся и пошёл прочь, про себя предавая проклятию и анафеме языческое веселье.
– Подарил же нам Бог царя! Прости меня, Господи, за слова мои грешные! Не по злобе ведь говорю. Сердце кровью обливается, глядя на свершаемые против Твоего учения непотребства. Ну ничего, мы ещё найдём управу на этого богоотступника-еретика!