Чтение онлайн

– Позвольте предложить вам руку, сударыня. В моем… в тетушкином… в нашем поместье достаточно места, чтобы приютить не одного гостя. Если вы попали в обстоятельства… не важно, прошу простить, если у вас затруднения… одним словом, здесь оставаться крайне опасно. Сейчас снова начнется буран, и мы оба замерзнем на дороге.

И вдруг он заметил, что она прислушивается к чему-то. Он тоже навострил слух, и снова поразился той тишине, которая царила кругом. В наступающих сумерках справа темнел лес, незамеченный им ранее из-за пурги, теперь прекратившейся совсем. Слева белело поле, а впереди просматривалась дорога. Дальше сияли огни города, который он оставил позади при выезде. «Оказывается, мне нужно назад по дороге», – понял Михаил. И вдруг явственно услышал вой, донесшийся из леса. Лошадь всхрапнула и двинулась вперед.

– Вы слышали? Слышите? – вскрикнула девушка, невольно прижавшись к нему в испуге. Он слегка обнял е, и от этого у него томительно заныло сердце – она казалась такой беззащитной, и эти плечи были такими хрупкими, что захотелось поднять ее на руки и заслонить от всего мира…

– Не бойтесь, это волки.

– Волки?

Она отстранилась и, откинув голову назад, посмотрела на него. Если бы он смел, то впился бы в ее губы, как пчела впивается в цветок, чтобы выпить сладостный нектар.

Какое-то безумное очарование охватило молодого человека. Свет померк в его глазах, он не ощущал ветра, бьющего в спину, не видел ничего, кроме этого прекрасного лица, такого бледного, этих глаз, в которые он погрузился, как в два холодных озера. Его губы приблизились к губам девушки, и слились с ними. Странный это был поцелуй. Михаилу показалось, что он целует лед, но лед, тающий под его губами, становящимся теплым, живым. Тело незнакомки внезапно пронзила странная дрожь, девушка отстранилась, и, вскрикнув, потеряла сознание. Она упала бы, не подхвати ее молодой человек. Впрочем, обморок длился всего несколько мгновений.

Подошедшая совсем близко лошадь толкнула Михаила мордой в плечо, вмиг отрезвив. Да и барышня выглядела так, будто в нее влили волшебный эликсир. От недавнего обморока не осталось и следа. Она улыбнулась, и сказала:

– Ну, вот и славно. Мне совсем хорошо стало. Но здесь нельзя оставаться, нельзя.

– Совершенно с вами согласен, надо ехать, время позднее, и волки тут опасны, прошу вас, сударыня, – говорил Михаил, помогая девушке усесться в повозке. От медвежьей шубы она отказалась, и Михаил вдруг почувствовал, что ему холодно. На нем был мундир, который защищал от не слишком сильного холода, но уже несколько подмок, что вызывало легкий озноб. Поэтому, поборов некоторое смущение, молодой человек забрал шубу, влез на место возницы, развернул повозку и тронул савраску. Лошадка рванула с места, очевидно, боясь хищника. И вдруг вслед раздался новый, еще более страшный вой. Он был очень громким, и полон такой тоски, что казалось, она разрывает сердце зверя. Изо всей мощи хлестнув лошадь, Жарский крикнул: – Ну, пошла! – и продолжал гнать, пока не завиднелось, наконец, поместье тетушки.

2.

Было много суеты и треволнений, когда Михаил предстал пред тетушкины очи, да не один, а с гостьей, в которой она тут же признала Евгению, младшую из троих дочерей вице-губернатора Н-ска. Девушку незамедлительно отдали в распоряжение горничной, наказав той оказать все необходимые барышне услуги. Несмотря на заверения гостьи, что она вовсе не замерзла, добрейшая Пелагея Львовна, взяв ее руки в свои, заметила, как они холодны, и приказала ставить самовар, принести мед и настойки. Однако Евгения, сославшись на усталость, согласилась только на то, чтобы чай ей подали в отведенный покой. Что до Михаила, то он почувствовал недомогание, вызванное, очевидно, долгим пребыванием на холоде. Он никак не мог согреться, не помогали ни варенье, ни мед, ни настойки. Его то бросало в жар, и пот катился по лицу, то мутнело в глазах. Наконец он поддался на уговоры тетушки и отправился в свою спальню, в крыле здания, противоположном тому, где устроили Евгению.

Спустя час тетушка, постучав, испросила позволения войти.

– Как ты себя чувствуешь, Мишенька? – спросила она. – Дай-ка лоб. Кажется, жар спадает.

– Да, мне намного лучше, милая тетушка. А как Евгения?

– Почивает барышня. От ужина наотрез, чай только и выпила. Где ж ты ее подобрал, расскажи. Завтра надо нарочного послать, чтоб забрали девицу. И то как бы конфуз не вышел.

– Какой конфуз? О чем вы, тетя?

– Да неужто ты не понимаешь? Она девица, а в доме мужчина молодой. Это я про тебя, недоросля. Разве ж можно было ее привозить сюда? Нет, надо нарочного сей же час послать. Да вот незадача какая – непогода так разгулялась, что застрянет нарочный, не доедет. А хороша девица, согласись. Только она странная, про нее говорят, она из дома убегает. Малость на голову слаба. А так красавица, может, люди от зависти оговаривают? Так где, говоришь, вы встретились?

Жгучее любопытство, прозвучавшее в голосе тетки, покоробило Михаила, и он постарался сменить тему разговора.

– Тетушка, а как ваше здоровье? Помнится, вы отписали мне, что совсем хворая, а я вот гляжу на вас и не нахожу особого недомогания ни в лице вашем, ни в повадке. Такая же хлопотунья, что и два года назад. Признайтесь, вы так хотели меня увидеть, что решились покривить душой, выдав простуду за серьезный недуг?

– Да так прихватило, дружочек, что думала, Богу душу отдам. Да видать, рановато, Господь рассудил, что ему моя душа не в надобность покуда. Вот я и стала думать – надо не надо, а тебя вызову. Брани меня, коли хочешь, но я тебя как сына люблю. Вот уедешь ты в заграницу, а случись что, и не свиделись бы. Ты прости меня, что от государственных, может, дел тебя оторвала, не суди строго.

– Милая тетушка, я очень рад, что вы здоровы, как прежде, и не мое дело вас судить. Так что я очень рад.

Перекрестив и поцеловав племянника, тетушка ушла, довольная и успокоенная. Оставшись один, Михаил долго лежал, глядя перед собой погрустневшими глазами. Свеча горела, бросая неровный свет, тени на потолке двигались оттого, что пламя колебалось сквозняком. За окном дул ветер, кружился и ударял в стекла снег. Эти звуки навеивали хандру, усиленную мыслями о том, что прекрасная, как греческая Венера девушка обладала такой неприятной репутацией. Она безумна! – стучало у него в голове. Такая молодая и прекрасная – и безумна! В ее голове рождаются фантазии, заставляющие совершать тайные уходы из дома. Завтра весь город может узнать, что он подобрал ее на дороге. Надо будет предупредить тетушку, чтобы крепко-накрепко наказала нарочному говорить не со слугами, а с матерью Евгении. Да и о том, что он приехал погостить, можно будет утаить.

Однако не прилично думать о незамужней девице, когда у него есть Аннэт. Она хорошая, нежная, умная. Он вспомнил, как они встретились на балу, и Анна поразила его своей непохожестью на других – она, несмотря на юный возраст и удивительную пригожесть, не была ни капризна, ни привередлива. Он почувствовал в ней ту твердость характера, так не свойственную юным особам женского пола, а скорее присущую зрелым мужам. Будучи независимой в суждениях, юная особа высказывала их с тактом, который в полной мере компенсировал некоторую долю иронии. Как дипломат, он ценил дипломатичность в собеседнике, и ему показалось странно привлекательным столь противоречивое сочетание юности, красоты и ума. Он решил, что Аннэт – та женщина, которая подойдет ему во всех отношениях. Она будет женой блестящего дипломата, каковым ему, несомненно, предстоит стать. Хорошо, что он не выбрал карьеру военного, решив, что ратные подвиги, как бы их не превозносили, напрямую связаны с убийствами. Он не любил и боялся вида крови, и это была тайна, известная его родителям и определившая его жизненную стезю. Стыдясь своей слабости, Михаил только позже, уже учась на дипломата, оценил блага своего будущего поприща.

За полночь явился возница Петр, был тетушкой допрошен: как осмелился барина бросить на дороге, на что объяснил, что сам не ведает, не помнит, а очнулся в сугробе, еле выбрался. Что с такого взять? Отпустила, не став ни бранить, ни поркой грозить – не до того было.

Едва отогревшись в людской, Петр рассказывал остальным слугам:

– Про то я барыне не стал говорить, а случилось со мной вот что. Лошадь остановилась, смотрю^ на дороге вихрь белый, да не один, а два. Кружатся вокруг один другого, ровно как барышня с кавалером на балу, и дивно смотреть, и страшно. Потом один вихрь к лесу покатился, а второй, значит, остался. Мне лицо снегом залепило, стал я рукавицей снег убирать, отвлекся маленько. Когда опять посмотрел, вижу – человек вроде стоит. Пригляделся – точно, и не мужик, а баба. Стала она меня рукой манить, я оглянулся – барин спит, по самую макушку в шубе. Дай, думаю, посмотрю, что за баба и зачем она меня зовет. И больше ничего не помню, как накрыло беспамятство.

– Слышь, Петр, молодой барин барышню привез, не она ль то была? – спросила горничная Матрена.

– А какая из себя?

– Красивая, но не в себе.

– Как не в себе? Безумная, аль как?

– Ой, да не знаю я, – заторопилась горничная, вспомнив наказ барыни не болтать лишнего.

– Вот и я не знаю ничего, лица не видал. Но жутко мне было, потому что второй вихрь, он на волка был похож.

– Может, наша барышня тоже волчица? – засмеялся дворовый Гришка, протягивая кухарке наточенный ножик. Все засмеялись и заговорили враз, потом начались рассказы про мертвецов, встающих из могил, чтобы напиться свежей крови, про русалок, которые щекочут путника до смерти, и прочие россказни, до которых так охочи простые люди.