Чтение онлайн

– Дела еще не совсем задавили? – спросил он с некоторым участием.

– Да ничего, кряхтим и тянем…

– А ты помнишь, что у тебя истекают сроки по делу Степанова? Убийство и тяжкие повреждения? Он ведь давно сидит?

– Да, я помню. – Затянулся сигареткой так, как вдыхают воздух перед броском в воду, и безразличным голосом сказал: – Я буду у вас просить отсрочку по делу.

– Что-о? – безмерно удивился Шатохин. – Отсрочку? Там же ведь все проще пареной репы!

– Это не совсем так, – покачал я головой. – Там, наоборот, есть еще много невыясненного…

– А что же ты не выясняешь? Время бежит! Весь город говорит об этой истории! Мы с тобой игнорировать общественное мнение не можем! Мне уже звонили… – Шатохин сделал какой-то неопределенный жест рукой вверх, означающий, видимо, что его абонент находится где-то высоко. Может быть, Шатохин связан телефоном с Господом Богом?

– Я как раз выясняю все непонятное в этой истории. Уверен, что там, откуда вам звонили, – я тоже показал рукой вверх, – хотят, чтобы я выяснил правду, а не успокоил общественное мнение поспешным сообщением о наказании сомнительно виновного…

– Как это – сомнительно виновного? – обомлел Шатохин. – Сознавшийся в преступлении убийца сомнительно виновен?

– Убийца, безусловно, виновен, – постарался я успокоить Шатохина. – Но вот с его признанием есть у меня сильные сомнения.

– Почему? В чем дело? Он что, изменил показания? Он же раньше во всем признавался!

– Он не менял показаний. И продолжает во всем признаваться…

– Чего же ты добиваешься?

– Правды. И я не считаю признание царицей доказательств. Было время, когда следствие, орудуя признанием как дубиной, завело всех очень далеко…

Шатохин побледнел и от ярости прикусил нижнюю губу.

– Это вы мне говорите?! Да как вы смеете! Это что за разговоры? Я вас что, заставляю нарушить закон? Я вас понуждаю получать признания от обвиняемого? Следствие основывалось все время на показаниях всех – вы слышите: всех! – участников дела, в том числе на признании убийцы! И он продолжает признаваться вам! Вы его бьете? Или пытаете голодом?..

– Нет, я его не пытаю и не бью…

– Да если бы я узнал!.. Я бы в тот же день выгнал вас!.. Под суд отдал! И вы мне говорите…

– Я говорю вам, что не верю в его признание! И потерпевшим не верю! – заорал я на Шатохина, и он смолк – так это было для него неожиданно.

Наступила долгая пауза, в которой мы оба тяжело дышали, будто вместе сделали стойку на руках, и продолжали разговор сдержанно, приглушенными голосами, как и надлежит говорить людям, стоящим вниз головой.

– Вы считаете, что это не Степанов сбил Дрозденко и Егиазарова? – спросил негромко Шатохин.

– Нет, этого я не считаю. Скорее всего так оно и произошло. Но совершенно неясно по делу, что происходило перед дракой и наездом. А это исключительно важно! И свидетелям этим я не верю!

– Чем же они вам так не понравились?

– Не знаю, мне трудно это объяснить. Они все так прекрасны, что хочется выучить заграничный язык и говорить с ними только по-иностранному…

Шатохин, сдерживаясь изо всех сил, сказал сквозь зубы:

– Судя по темпам вашего расследования, у вас должно быть полно свободного времени. Можете употребить его на изучение заграничного языка…

– Не премину воспользоваться советом. Возможно, мне тогда удастся понять, почему они все время врут…

– А что они врут? – преодолел себя и спросил с интересом Шатохин.

– Все, что угодно. Но мне кажется, главное в их лжи – это версия, по которой драка и наезд на автоплощадке не имеют никакой предыстории…

Шатохин не успел ничего ответить, потому что раздался стук в дверь и возник лейтенант Уколов. Из-за его спины вынырнул коренастый немолодой человек с лицом красно-серым, как вчерашний зельц. Он быстро протер очки, огляделся и, не давая сказать Уколову слова, подсунулся ко мне с протянутой рукой, короткой и негнущейся, как милицейский жезл.

– Здравствуйте, товарищ. – Он быстро посмотрел на Шатохина и ему дал подержаться за свою маленькую деревянно-жесткую ладошку. – И вы, товарищ, тоже здравствуйте…

Меня, сидящего за столом, он явно посчитал начальником не в пример скромно стоящему сбоку Шатохину. Да и оценочно-возрастные критерии, вероятно, были у него иные, чем у прокурора.

– Моя фамилия Абдраззаков. Саид Абдраззаков, рад с вами познакомиться, очень доволен, что меня разыскал лейтенант. Я ведь проживал в триста седьмом номере пансионата и, можно сказать, был очевидцем происходившего безобразия. У вас курить можно? – Он уже достал пачку «Беломора», спички и стопочку маленьких листиков неизвестного назначения.

– Да-да, конечно, курите, пожалуйста… – сказал я злорадно, вспоминая шатохинский плакат о бесчисленных часах, проведенных нами на дороге. Прокурор посмотрел на нас с печальным отвращением, махнул рукой и пошел к выходу. У двери задержался на миг и сухо сказал:

– Каждые три дня докладывайте мне движение по делу.

Абдраззаков повертел своей юркой головой и спросил:

– Может, я ошибся, может, надо всю истину открыть ушедшему товарищу?

– Нет-нет, все правильно, – успокоил я его, усаживая на стул. – Всю истину вы откройте сначала мне, а потом мы ее доложим ушедшему товарищу…

Абдраззаков закурил свою «беломорину» и сразу же сипло закашлялся, заперхал, слезы выступили на его глазах, а красно-серое лицо стало равномерно бурым. Кашляя, он взял из стопочки верхний листик и ловко свернул из него фунтик, а продышавшись, ссыпал туда пепел.

– Вот пепельница, возьмите, – предложил я.

– Ни в коем случае! Главный вред от курева не от никотина, а от табачного нагара, которым мы дышим после сгоревших сигарет и папирос! А окурок, завернутый в бумагу, практически безвреден для нашего газообмена…

– Очень интересная теория! – хмыкнул я.

– Уверяю вас. Я занимаю должность старшего инженера по комплектации и в голые, непроверенные теории не верю. – Он снова закашлялся, засопел, засунул окурок в кулек, раздавил в кулаке этот фильтр нашего газообмена и кинул в корзину. И тут же потащил из пачки следующую папиросу. Я понял, что если не остановлю его, то до обещанного раскрытия истины мы не доберемся никогда.

– Одну минутку, товарищ Абдраззаков! Вы обещали мне рассказать истинные обстоятельства драки, – пошел я на него, как жесткий стоппер на быстрого нападающего.