Чтение онлайн

«Я выхожу на середину комнаты и пробую делать какую-нибудь зарядочку. До ранения я помнил четыре вида вольных упражнений, которые я заучил еще в детстве – в пионерском лагере – под музыку. Но теперь я не могу их почему-то вспомнить, забыл совсем все четыре приема. И я просто начал делать сам разные движения: поднимать, опускать руки, садиться, вставать. Но мне было почему-то неприятно делать зарядку, так как быстро устаю, да и какая-то апатия ко всему накладывается на организм…

…Я пробовал играть в городки, но никак не мог попадать, куда нужно, разучился играть во что бы то ни было, при этом мешали глаза, мешала и сообразительность. Вот я бросаю палку, но она летит далеко не туда или куда-нибудь, только не в цель. То же самое получалось и с другими играми, когда я их уже вновь начал осознавать и воспринимать зрительно».

Весь мир стал раздроблен на части, все вещи стали непонятными, вся жизнь – сплошным пароксизмом поисков и мучений.

«Вот мне хочется надеть чистую рубашку, но я не знаю, где ее найти. Я пробую даже перерыть всю комнату, но не могу найти нужной мне рубашки. И я даже не пробую рыться в комнате, так как я все равно ничего не найду, что мне нужно. Я даже боюсь подходить к комоду или к другим вещам и предметам, находящимся в комнате. Я даже не знаю, что лежит в посудном столе, что лежит в комоде, что лежит под кроватью.

Все вещи и предметы стали для меня непонятными, особенно когда я их не вижу, я их не могу найти, словно я их не знаю. Когда мать ставит передо мной пищу, то я не знаю, как она называется, хотя уже знаю вообще, что это за пища».

Что же лежит в основе всех этих мучительных трудностей? Почему он промахивается, когда рубит дрова, почему он неправильно держит ложку, почему он не может сразу найти нужные вещи в комнате и принужден беспомощно блуждать по ней, мысленно нащупывая каждую вещь так, как человек с завязанными глазами на ощупь ориентируется в окружающем пространстве?

Что лежит в основе тех «странностей пространства», о которых он сам так часто говорит?

Он видит какую-нибудь вещь – в этом нет никаких затруднений. Он узнает ее, знает, для чего она, что с ней нужно делать. Это просто.

Но вот когда ему приходится ориентироваться в пространстве, различать правое от левого, схватывать взаимное расположение вещей – вот тогда все меняется, и здесь он становится беспомощным, здесь возникают неразрешимые задачи.

Мы подошли к центральному дефекту, и сам он знает об этом и постоянно возвращается к этому.

«Странности пространства» появились рано – он впервые начал осознавать их еще в госпитале. Он выходит из палаты и не может найти пути назад. Коридор длинный. Куда идти – направо или налево?… И что такое это «правое» и «левое»? Это было так просто; сейчас, после ранения, это полностью разрушено… Над этим приходится думать, это приходится решать, как сложную алгебраическую задачу, для которой надо подбирать какие-то опорные средства, а они еще неясны – где они?

И он возвращается к этому на многих страницах своего дневника.

«Но, когда я вышел из уборной, я забыл, куда мне нужно теперь идти, где моя комната. Но я все же пошел куда-то, подхрамывая, как вдруг ударился правой стороной о дверь, чего со мной никогда в жизни не случалось. Я даже разозлился почему-то, но все же удивился, почему же я ударился. Но все дело в том, что я забыл, куда мне сейчас идти, где моя комната и койка. Где же я нахожусь и где теперь находится моя палата? Я оглядываюсь кругом, смотрю во все стороны, но ничего не могу понять, где, что находится, куда мне теперь идти…

Я повернулся в другую сторону и упал, забыв опять, по какому направлению мне идти теперь, хотя бы обратно в свою палату. А тут мне еще вспомнились вдруг слова „вправо“, „влево“, „назад“, „вперед“, „вверх“, „вниз“, и я никак не мог разобраться в этих словах, не мог почему-то понимать их на практике. Заодно мне вспомнились слова „юг“, „север“, „восток“, „запад“, и я еще хуже не мог понять, как два слова друг с другом связаны, т. е. я не мог понять: „юг и запад“ по расположению своему рядом связаны или напротив – и даже забыл, как и с какой стороны находится юг или запад, и т. д. Но тут меня вдруг окликнули по имени, но я все же сначала пропустил мимо ушей этот оклик. При повторении же я начал оглядываться во все четыре стороны: кто же меня окликнул?… И когда я оглядывался на все четыре стороны, то я увидел, что ко мне идет больной и машет мне рукой…

Я вышел погулять – и опять то же самое. Я забыл, где же наше здание… куда мне идти сейчас? Я смотрю на солнце, но не вспомню, куда же теперь должно двигаться солнце – влево или вправо? Я давно уже забыл, куда я шел и как я шел, хотя и недалеко прошел от здания. Но наше здание окружено хвойным лесом, чуть подальше – озеро, потом другое озеро, а там всюду лес, лес. Что мне делать, как мне быть?»

И то же самое происходит в кабинете глазного врача.

«…Вот врач начал меня спрашивать, показывая указкой на фигуру незамкнутого кольца: „Куда смотрит это незамкнутое колечко?“ А я смотрел на нее и не понимал ее вопроса и по-прежнему молчал. Врач с неудовольствием смотрела на меня. „Ну что же вы молчите? Куда смотрит это разомкнутое кольцо – влево или вправо?“ Теперь я смотрел на незамкнутое кольцо, наконец понял вопрос, но не в силах был решить задачу, что значит слово „влево“ или „вправо“. После ранения я, видно, перестал понимать, что значит „влево“ или „вправо“, „вперед“ или „назад“ и т. д.

…Я вижу кружочек, который был заметен и был очень крупным, и его нельзя было не заметить, в одной стороне этот кружочек словно был не дорисован. Я не понимаю вопроса, а она, нетерпеливая, снова повторяет его. Я снова долго смотрю на неполный кружочек и не могу ответить на вопрос, так как я не знаю, что значит левая или правая сторона. И я опять вынужден был сказать: „Я не знаю…“ Врач начала повышать на меня голос и сказала: „Не притворяйся, что не знаешь“, – и она снова показала указкой, но уже на более крупный значок. Она снова начала: „Куда смотрит кружочек, влево или вправо?“ Но я снова не знаю, что ей ответить, где же в кружке лево или право. Странно, что я таких пустяков почему-то не могу понять». И все это вовсе не ограничено его зрением. Те же трудности он начал испытывать, сталкиваясь с миром звуков. Вот его окликнули. А откуда? Откуда доносится звук? Он не знает: его звуковое пространство так же распалось, как пространство зрительное. Нет, это что-то гораздо более глубокое и более общее, чем какой-то дефект зрения.

«Во время прогулок еще хуже теряю ориентацию местности; а где же я нахожусь? И часто блуждаю „у себя под носом“ даже в своем небольшом поселке. Ориентация в звуках – откуда они происходят – исчезла после ранения, и я сразу не улавливаю этого и до сих пор. Я часто вынужден оглядываться во все четыре стороны, пока не узнаешь или не увидишь, кто произнес звук…

Я заметил еще одну неприятность в своей голове – я перестал ориентироваться в звуках, т. е. в направлении звуков, а проще сказать, я перестал ориентироваться в пространстве звуков. Я не знаю, почему это так случилось после ранения, но оно случилось, и откуда звук раздается, с какой стороны – я не могу понять, если только не догадаюсь по губам, по лицам, по обстановке…»

Вот он вышел из санатория. Кругом – улицы, сады… Уже довольно: пора обратно. Но как найти путь? И снова – мучения.

«Возвращаюсь обратно… Но свой дом никак не найду… Возвращаюсь сто раз обратно… запутался совсем, не пойму, куда мне идти и где мой дом: очертания его забыл, даже улицы все позабыл, по каким мне идти домой… Санатория номер забыл, и документов нет на руках… Так я ходил до вечера… Вдруг я вспомнил о „книжечке“… ах… ведь она же в кармане моем! Показал ее… меня кто-то до дому довел. Взглянул я на здание – вроде… вроде оно… а вроде нет… Палату ж свою узнал вроде – ошибок здесь „вроде уж нет“ – и лица знакомые узнал враз – все обошлось благополучно, лишь врач запретил совсем выходить из дома… А мне так хотелось в лесочек, по ягоды там, по грибы куда-нибудь сходить, погулять где-нибудь в садочке».