Чтение онлайн

Было у этого человека и имя. Фредерик. Остального он уже не помнил.

А туда его доставила эта Женщина, именно она привела его в пещеру.

Вот с тех пор он и стал просто Быком.

Долгие годы сидения на цепи сильно ослабили его, однако все же не настолько, чтобы оказаться неспособным обеими руками обхватить рукоятку ножа и вонзить лезвие в ее спину. Он лишь смутно распознавал очертания тела ребенка, находившегося в нескольких дюймах от его рук и отчаянно пытавшегося высвободиться из своей самодельной колыбели, и потому всей массой своего тщедушного тела - одни кожа да кости - навалился на нож, одновременно чувствуя, как в сладостном предвкушении удовольствия набрякший член заскользил по ее гладкому бедру.

Слабо постанывая, он, казалось, даже улыбался, когда Женщина душила его.

Душила и трясла, словно тряпичную куклу, так что скоро изо рта Быка вывалился кончик языка - и все же ему не суждено было умереть; его глаза будто и вправду переполняло невыразимое блаженство, которое уже просто не могло вот так взять и улетучиться. Она же недоумевала: неужели злобная сила духа, так и оставшегося внутри тела убитого ими младенца, оказалась настолько мощной, что сейчас мешает ей справиться даже с Быком? Неужели эта сила оказалась настолько могущественной, что сначала она разметала по частям весь окружавший ее мир, а теперь и саму ее лишила привычных навыков? Все это настолько ошеломило Женщину, что она, пожалуй, даже и не удивилась, когда раздался залп выстрелов, после которого ее тело словно взорвалось сразу в нескольких местах и рваными лохмотьями рухнуло с обрыва.

Последнее, что она успела заметить и осознать, были контуры младенца Второй Похищенной, мощью выстрелов также сорванного с ее тела, и его глаза, холодно взиравшие на нее в полете, а потом и в пустую ночь, куда они вместе устремились.

Глаза охотницы.

00.55

Кролик карабкался по стволу дерева в направлении деревянного настила.

Он дождался того момента, когда наполнявшие лес звуки наконец затихли, когда бродившие по чаще люди миновали его, вскоре зашуршав ногами по камням где-то внизу. Потом подождал еще немного - просто чтобы убедиться, а возможно, и потому, что ему все еще было страшно.

Он как раз пробирался сквозь заросли кустарника, когда услышал звуки выстрелов. Как же много их было. А потом опять ничего, снова тишина.

Кролик уже не сомневался в том, что все его люди погибли.

Главное для него сейчас заключалось в том, как бы ненадежнее спрятаться.

Он был Кроликом, и остался совсем один. Значит, надо было научиться стать Лисой.

Он продолжал взбираться на дерево, зажав в зубах нож и ощущая доносившиеся сверху незнакомые запахи - явно не его самого. И не Землеедки, не Мальчика.

В неподвижной атмосфере леса они спускались на него вместе с медленно струящимися, обволакивающими потоками воздуха. Иногда ему казалось, что он даже видит их.

А потом вдруг почувствовал знакомый запах страха.

Пока очень слабый, далекий; скорее даже не сам страх, а всего лишь его отголосок.

Но каким же приятным был этот запах.

Он вдыхал в себя аромат невинности - слепую безопасность птичьего выводка, безмятежно спящего в своем гнезде.

Сделав еще один шаг наверх, Кролик окинул взглядом деревянный настил.

И тут же сжимавшие лезвие ножа губы растянулись в широкой улыбке.

Это было то самое, что они все это время так упорно искали, блуждая в ночи неожиданных открытий и утрат. И вот он, Кролик, над которым все только и делали что смеялись и которого никто не хотел даже слушать, именно он, улыбка которого всякий раз напоминала им, что он родился каким-то не таким, ущербным, что ли - именно он нашел его. Спящего, в одеяле, лежащего в том самом месте, куда он водил и Землеедку, и Мальчика, чтобы вместе поиграть. В своем месте.

Он уже почти скучал по ним - в самом деле, ведь некому теперь стать свидетелем его триумфа.

Легко, словно дуновение слабого ветерка, закатившись всем телом на платформу, он замер в полной неподвижности. Находившийся рядом с ним ребенок продолжал спать, безмятежно раскрыв рот и закрыв глаза. Он приблизился к нему - от младенца пахло чем-то сладким.

А затем распахнул одеяло, которое укрывало ноги ребенка. Девочка.

Женщина говорила, что они должны использовать кровь младенца, дабы утолить жажду духа, томившегося в мертвом ребенке - и тогда это обернется благом для всех них.

Но теперь уже не было всех их.

Остался один лишь Кролик.

Он задумался.

Мысленно наслаждаясь вкусом теплой, сладкой крови младенца. И при этом почти - правда, не вполне - представляя себе реакцию остальных. Впрочем, время могло сделать все это вполне возможным.

А потом решил, что Женщина наверняка одобрила бы его решение и после этого не стала бы считать его таким уж глупым.

Итак, младенец оказался девочкой. В ней, в нем они могли начать все это заново.

Ему же следовало лишь ждать, охотиться и скрываться. Пусть даже десять, одиннадцать лет.

Женщина его обязательно похвалила бы.

Он лежал, едва освещаемый лучами полной, но затянутой облаками луны, слышал шорох моря и мысленно звал ее.

А потом протянул руки к спящему младенцу, обнял его - дитя открыло глаза, - еще раз осознал, кому теперь оно принадлежит, но внезапно услышал, что кто-то бежит, быстро бежит по направлению к дереву, тогда как доносившийся издалека голос призывал бегуна остановиться. Пристально вслушавшись в топот шагов, подумал: "Постарше будет, но все равно такой же невинный, тоже ребенок", - зато слышавшийся в отдалении голос принадлежал явно взрослому. Оценив все эти новые звуки, Кролик присел на корточки и взял в руку нож.

* * *

Люк вовсе не считал себя героем или кем-то вроде того, однако, добравшись наконец до нужного ему дерева, вдруг почувствовал прилив небывалого возбуждения.

Просто так получилось, что во всем этом ужасе, от которого ему жутко хотелось заплакать - и он действительно заплакал, когда мама и Эми спустились со скалы - такие израненные, покалеченные, - а потом еще падали эти люди, причем падали так близко от него самого, что ему было слышно, как они ударяются о песок - звуки были такие, словно шмякаются мешки с жидкой грязью, - а потом упал и тот ребенок, но он уже не мог смотреть, был просто не в силах видеть все это, и потому спрятался за спину полицейского, но вскоре стал расспрашивать их о своем отце, хотя никто ему не отвечал; и еще он почувствовал противный, тухлый запах, исходивший от одеяла, в которое была укутана его мать - она взяла его на руки и так плакала, так плакала, а он смотрел на окровавленное лицо Эми... В общем, просто так получилось, что во всем этом ужасе оставалось по крайней мере лишь одно светлое пятно надежда на то, что уцелела хотя бы Мелисса, что с ней было все в порядке.

И только он один знал, где она находится, поскольку сам же и спрятал ее там, и ему было очень приятно сознавать это. А потому, когда один из полицейских кивнул ему, мол, ну ладно, давай веди, показывай, хотя другой вроде бы заметил, что надо подождать, ведь эти люди могут еще бродить где-то поблизости, вот когда соберутся остальные, тогда и можно будет пойти всем сразу - о, как же он тогда обрадовался; да и мама тоже сказала, что ее надо найти прямо сейчас, пока с ней ничего не случилось, и что он, Люк, покажет им, где она находится. Он и в самом деле очень обрадовался, услышав эти слова, хотя ему и было трудно оставить мать одну, и он даже подумал: "Да что с ней может случиться-то? Ведь все эти люди погибли, разве не так? А сама Мелисса еще такая кроха, даже ползать толком не умеет, так что никуда она не денется, не поранится". Ее мама сама сказала, что для этого она слишком маленькая.