Чтение онлайн

– Председателя сместить, – бушевала фантазия милиционера. – Ввести в деревне комендантский час. Создать дружины самообороны. Больше трех не собираться. И ждать подкрепления основных сил.

Откуда придут эти силы и что это за силы, Малашкин представлял себе слабо. Но он решил дать понять, сидящим за столом, что он не один и за его спиной имеются силы.

– Тебя, дядя, – обратился он к Корякину, – назначу начальником агитационного пункта. Будешь бороться с этой религиозной провокацией. Благо опыт у тебя есть.

– Да ты что, племяш?! – Корякин испуганно захлопал глазами. Встреча с разъяренной толпой еще раз никак не входила в его планы на ближайшее будущее.

– Старый я. Куда мне. Это вон вы, молодые, – кивнул он на Стукова.

– А что мы, молодые? – встрепенулся Стуков, как петушок на насесте. – Странно мыслишь, дед. Мы молодые… У меня уже вон, – нашелся, наконец, он и похлопал по своей начинающейся плеши, – от нервов волосы выпадают.

– Стукову тоже дело найдется, – вступил в разговор Малашкин. – Мы его назначим…, – его хмельной глаз уперся в напряженное лицо бригадира, – мы его назначим…

Во дворе залаяла собака. Из соседней комнаты выглянула жена Малашкина.

– Там, этот бугай Петро, чего-то прется, – встревожено сказала она.

По крыльцу застучали тяжелые кирзовые сапоги скотника. Малашкин бросил быстрый взгляд на двустволку, лежащую на диване рядом с ним.

– Пущай идет, – тихо сказал он.

Стуков втянул голову в плечи. Ему очень не хотелось, чтобы его здесь видели посторонние.

Хлопнула дверь, и на пороге выросла неуклюжая, шкафообразная фигура скотника.

– Добрый день, люди добрые, – пробасил он с порога.

– Здравствуй, коль не шутишь, – подбоченясь сказал Малашкин.

– Вижу, кушаете, простите за беспокойство, – продолжал дипломатично Петро.

– Чего надо-то? – не выдержал дипломатии милиционер.

– Нам бы Корякина, агронома, – смиренно сказал Петро.

Малашкин и Стуков переглянулись и замерли. Там, где между ними сидел Корякин, теперь стоял пустой стул. Куда и когда исчез Корякин, они не видели и не знали. Но пустой стул красноречиво говорил, что Корякин отсутствует.

– А зачем он тебе? – нашелся что спросить, Малашкин.

– С миром мы, – вздохнул Петро.

Осторожно из-под стола показалась жидкая серая шевелюра Корякина, затем показался и корякинский острый нос. Бывший агроном неуверенно снова сел на стул.

– Я от народа, так сказать, – Петро мял в руках мокрую кепку, – пришел сказать, чтобы простили нас великодушно, так сказать, за все то зло, что хотели причинить, просим прощения…

– Прости нас, дед, – тяжко вздыхая еще раз, сказал он после паузы, – не ведаем, что творим, аки волки серыя во тьме рышащи, – перешел Петро неожиданно для себя самого на старославянский.

– Бог с тобой, иди с миром, – согласился Корякин, обрадованный тем, что бить его, кажется, не будут.

После визита скотника в дом милиционера приходило еще несколько человек. Все кланялись, слезно просили простить и обещали больше не хулиганить. Корякин сначала пугался, бледнел, краснел, но под конец разошелся, хлопал всех по плечу, весело журил и победно посматривал на Малашкина, – вот, мол, Костя, как мы их!

Новый нравственный клич бабки Анисьи «Все на покаяние!» потряс грешные души селян. Дело было новым и еще неизведанным. Перво-наперво просили прощения у Корякина, которого недавно чуть не забили. После этого стали вспоминать, кто кому навредил за эти годы. Вредительства оказалось много. «Все мы грешные», – чаще всего звучало в эти минуты на селе. Ходили друг за другом по домам. Просили прощения, целовались, плакали. Прощали все – оскорбления, нехорошие слова, написанные на заборах, потраву кур. Все, что упоминали.

На следующее утро, как только белесый, бесцветный свет пробился сквозь тучи и дождь, по центральной улице к зданию сельсовета шел милиционер Малашкин, за ним, еле поспевая, хромал Корякин. К своему удивлению они обнаружили там Петра Кузьмича, тоскливо сидевшего в холодном помещении.

Малашкин решительно скинул с себя плащ-палатку и оказался в полном милицейском обмундировании. В сумрачной комнате победно поблескивали желтые пуговицы его форменного пиджака.

– Петр Кузьмич, – громко сказал Малашкин, – вы как старый номенклатурный работник, – с трудом выговорив словосочетание, недавно прочитанное на газетном клочке в туалете, – вы не в силах, – продолжил он, – контролировать сложившуюся ситуацию. Видя ваше беспомощное положение, я отстраняю вас от управления людьми.

Петр Кузьмич в полнейшем молчании выслушал речь Малашкина. Не говоря ни слова, он выложил на стол ключи от управы, от сейфа, угрюмо зеленевшего в углу, рядом с ключами легла председательская печать. После этого он так же молча встал из-за стола и вышел на улицу.

– Ишь ты, переживает, небось, – усмехнулся Малашкин, когда Петр Кузьмич ушел. – Ну, ничего, попереживает да перестанет. А власть теперь у нас.

И по-хозяйски зачем-то полез в сейф.

Но Малашкин ошибался. Петр Кузьмич был даже рад тому, что произошло. Он воспринял это как что-то естественное, то, что должно было случиться. Он почувствовал себя свободным. И дождь, ливший на голову и плечи, был почти симпатичен ему. Домой он идти не хотел. Отношения его с супругой последнее время, были натянутыми. Дело в том, что с годами он потерял интерес к исполнению своих супружеских обязанностей. В то время, как у его жены потребность во внимании мужа не ослабла. Она даже написала жалобное письмо сыну, живущему в городе. Тот пообещал прислать какое-то заграничное средство, которое там дают племенным быкам, чтобы те активнее интересовались коровами. Но пока лекарства не было и обстановка в доме была холодной.

Петр Кузьмич по-детски шлепал по лужам и думал, что мир, который его окружает, совершенен. Прекрасно солнце, замечательна трава, деревья. Внутренне он соглашался со словами песни о том, что «любое время надо благодарно принимать». Во всем есть своя прелесть, и не только прелесть, но и разумная выгода. Мир совершенен, но только он об этом как-то забыл, привык и даже последние годы как-то не замечал.

– Петр Кузьмич, – в спину ему кто-то ткнулся. Он обернулся. Это была доярка Валька.

– Я вас уже с утра ищу, – запыхавшись, сказала она. – Простите меня, Петр Кузьмич.

Петр Кузьмич молчал.

– Я вас козлом за глаза называла, – пояснила Валька.

– Хорошо, прощаю, – вяло сказал Петр Кузьмич и посмотрел в сторону. Она его утомляла. Ни солнца, ни звезд, ни ветра: все разрушилось, исчезло из-за этой женщины.

– А еще про вас нехорошее слово на дверях коровника Петро написал, – с собственных грехов Валька перешла на чужие.

Неожиданно в конце улицы она увидела темную фигуру Райки.

– Погоди, – закричала она, и, вскидывая задом, побежала по лужам, оставив Петра Кузьмича одного.

– Прости меня, Рая, – слезно начала Валька.

– Да за что же мне тебя прощать?

– Грешна перед тобою. Лет пять назад ведь заняла у тебя двадцать рублей, да так и не отдала.

– Да бог с ними, я уж забыла, – махнула рукой Райка, хотя помнила все эти годы об одолженных деньгах.

– Спасибо тебе, вот, возьми.

– Да ладно, оставь себе.

– Возьми, милая, будь добра!