Чтение онлайн

Этот мой совет приобрести такие книги в том случае будет действителен, если окажется всеистинной та весть (которая и представляется мне достоверной), что упомянутые книги уже точно посланы в Венецию для напечатания. Тогда-то на означенную сумму, при всех расходах в оба конца пути, можно будет купить два собрания таких книг. Если же, чего Бог да не попустит, новость эта не окажется истинной, возникнет нужда книги эти переписывать на Святой Горе, что на упомянутую сумму сделать совершенно невозможно, но потребуется денег несравненно больше. Потому что необходимо будет подать святогорскому собору Еврейскому, то есть всем святым святогорским монастырям, не меньше тысячи левов милостыни, чтобы все к этому делу отнеслись доброжелательно и руку помощи подали. Ведь всему миру известно, что все святые места, а вместе с ними и Святая Гора, содержатся более всего на милостыню христолюбцев, особенно же в эти бедственные времена, и без милостыни столь превеликое дело начинать стыдно и неприлично, да и невозможно. Также особо и обителям святым, трем или четырем, в которых такие книги находятся, нужно хотя бы по пятьсот левов дать милостыни, чтобы начальствующие в них со всякой радостью согласились, открыв свои библиотеки, выдать из них такие книги для переписывания. Также подобает постараться дать и переписчикам не только обычную, но и несравненно большую плату за переписывание, чтобы они со всякой радостью и всеприлежным усердием стремились переписывать те книги правильно, без каких-либо погрешностей, а после переписывания сверяли их с подлинниками и исправляли верно. Переписать же непременно подобает два собрания таких книг, чтобы одно у нас осталось, другое же было отнесено к вам. Только на само это переписывание должно потратить денег не меньше двух тысяч левов. На пропитание же на Святой Горе братьев, посланных для переписывания книг, в течение одного года или даже двух лет, а также и на расходы в оба конца пути потребуется около пятисот левов.

Итак, отец святой, если возникнет необходимая нужда переписывать упомянутые книги, благодаря которым души хотящих спастись надеются обрести вечную пользу, то святыне вашей, как имеющей ревность Божию об этом, не подобает ли и столь большое количество денег со всем усердием потратить на приобретение такого бесценного духовного сокровища? И не только это, но, если возникнет нужда, не подобает ли и душу свою положить за приобретение тех книг ради пользы ближнего? Воистину подобает. И если вы понесли столько расходов на создание каменной странноприимницы с железной кровлей, то не подобает ли понести несравненно большие расходы на приобретение упомянутых книг ради вечной пользы своей и ближнего? Но поскольку ту весть о печатании упомянутых книг не считаю неистинной, но всеистинной, постольку и святыня ваша избавится от столь великих расходов на их переписывание, но следует употребить только меньшую названную сумму на их покупку, как я подробно об этом написал.

Если же и это никоим образом, хотя бы и от всей души вы захотели, святыне вашей невозможно будет сделать (или по крайней и последней, совершенной монашеской, христоподражательной вашей нищете, или и по иным некоторым благословным причинам, или по бедственности времени), то не осудит вас Господь, ибо вы имели произволение со всем усердием это сотворить, но не смогли. И если это случится, то со всем усердием молю вас не презреть Господа ради хотя бы этот, уже последний мой совет: весть о том, что посланы в Венецию для напечатания отеческие книги на эллиногреческом языке, передайте тем лицам, о которых мне сообщаете. Они же, как мужи богодухновенные и имеющие неизреченную ревность Божию к таким книгам, после выхода их из печати могут преудобно их получить, как лица, обладающие большой властью, а после всеистиннейшего на славянский язык перевода переведенные книги издать. И тогда уже и святыня ваша, от упомянутых расходов избавившись, сможет с Божией помощью приобрести те книги с большим удобством, и так на самом деле исполнится ваше превожделенное желание приобрести их.

Молю же святыню вашу: ответное мое письмо к Его Преосвященству, если Бог подаст вам силы, отвезите сами. В нем написано о причине отказа присылать святыне вашей книги, об упомянутой вести относительно отправки тех книг для напечатания и прошение к Его Преосвященству, да соблаговолит он увещевать святыню твою послушать моего совета, написанного вам, — и ничего другого. Потому не сомневайтесь, сами отвезите это письмо и передайте Его Преосвященству, к чьим святым стопам мысленно припав, всесмиреннейше со всем моим собором кланяюсь и лобызаю святую и благословляющую его десницу.

Извещаю духовно святыню вашу, что из-за печатного издания книг отеческих как на эллиногреческом, так и на славянском языках меня охватывает и радость, и страх. Радость, так как уже не будут преданы всеконечному забвению эти книги и ревнители смогут с большим удобством приобретать их; страх же, поскольку боюсь и трепещу, чтобы, когда они не только инокам, но и всем вообще православным христианам будут предложены как продаваемая вещь, подобно прочим книгам, последствием этого не стала прелесть тех, которые самочинно, без наставления опытных, научатся по ним деланию умной молитвы, а по причине прелести — хула суетоумных на это святое и пренепорочное, премногими и великими святыми отцами засвидетельствованное дело. Что и на самом деле в дни наши случилось.

Один монах, философ суетоумный, пребывающий в Мошенских горах, увидев, что некоторые ревнители, впрочем не по разуму, этой молитвы впали в прелесть из-за их самочиния и от невежественных наставлений неискусных наставников этой молитвы, и не возложив вины на самочиние и неискусное наставление, по действию диавольскому столь сильно вооружился хулой на эту святую молитву, что и древних треклятых еретиков, Варлаама и Акиндина, хуливших эту молитву, несравненно превзошел. Ибо он, ни Бога не боясь, ни людей не стыдясь, столь страшные, срамные и скверные хулы устремил на эту святую молитву, на ревнителей и делателей ее, что и для слуха человека целомудренного они нестерпимы. Кроме того, на ревнителей этой молитвы он воздвиг столь великое гонение, что иные, оставив все, в страну эту прибежали и живут в ней в пустынных местах богоугодно. Иные же, будучи скудоумными, от его развращенных словес в такое безумие пришли, что и некоторые свои отеческие книги, как мы слышали, в реке Тясмин потопили, привязав к ним кирпичи. И столь великую силу обрели его хулы, что некоторые под угрозой лишить благословения запретили читать отеческие книги. Когда же, не довольствуясь устной хулой, он умыслил ее записать, тогда по Божию наказанию ослеп на оба глаза, и такое его богоборное намерение было пресечено.

Как выше сказал, я того боюсь и трепещу, как бы не впали самочинники в прелесть, а за прелестью не последовала бы хула, за хулой же — сомнение в учении богоносных отцов наших, в котором отцы, после того как сами молитве этой по благодати Пресвятого Духа деланием и опытом научились, богомудро учат ей и подвижников, усердствующих со всяким смиренномудрием понуждать себя к ее деланию.

Книги отеческие, в особенности те, которые учат истинному послушанию, трезвению ума и безмолвию, вниманию и молитве умной, то есть умом в сердце совершаемой, приличны одному лишь монашескому чину, а не вообще всем православным христианам. Поэтому богоносные отцы, молитве этой учащие, началом ее и основанием непоколебимым называют истинное послушание, от которого рождается истинное смирение, смирение же хранит подвизающегося в молитве от всякой прелести, возникающей у самочинников. И как возможно будет мирским людям по самочинию, за которым последует прелесть, к столь страшному и ужасному делу, то есть к такой молитве, без всякого наставления понуждать себя и избежать при этом многообразных и многоразличных обольщений вражеских, на молитву эту и подвижников ее прехитростно наводимых? Ибо столь страшно это дело, то есть молитва умная, что и истинные послушники, которые волю свою и рассуждение перед отцами своими, истинными и преискусными наставниками делания этой молитвы, не только отсекли, но и совершенно умертвили, всегда пребывают в страхе и трепете, боясь и трепеща, как бы не подвергнутся в молитве этой некой прелести, хотя они всегда хранимы Богом от нее за истинное свое смирение, которое по благодати Божией стяжали истинным своим послушанием.

Молитва эта святыми называется художеством из художеств, и кто может без художника, то есть без искусного наставника, ей научиться? Молитва эта есть меч духовный, на заклание врага Богом нам дарованный, но для неискусно действующего им есть опасность — да не обратит его на заклание самого себя. Под молитвой же этой имею в виду не просто умную, то есть не просто умом и устами совершаемую, — ибо такая молитва приличествует всякому христианину, желающему спастись, — но художно умом в сердце совершаемую и невидимо язвящую врага Божественным именем. Молитва эта, а вернее — делание сердечное, как солнце сияла только среди монахов, особенно в странах Египетских, также и в странах Иерусалимских, на горах Синайской и Нитрийской, в Палестине и в иных многих местах. И если она где-либо и совершалась и сияла среди монахов, то и там делание молитвы этой хранилось как тайна великая и неизреченная, одному только Богу и делателям ее ведомая; мирскому же народу делание этой молитвы было совсем неведомо. Ныне же, благодаря напечатанию отеческих книг, не только монахам, но и всему христианскому народу о ней станет известно.

И потому, как я сказал, боюсь и трепещу, чтобы по упомянутой причине, то есть из-за самочинного, без наставника, начинания этой молитвы, не впали такие самочинники в некую прелесть, от которой Христос Спаситель да избавит Своей благодатью всех хотящих спастись.

Обо всем этом святыню вашу как бы ради предостережения духовно известив, остаюсь во всех заповедях Божиих совершенного вам преуспеяния желатель. Бог же любви и мира да будет с вами (см. 2 Кор. 13, 11). Аминь.

Побуждением к составлению жизнеописания старца Паисия было, прежде всего, его собственное желание. В собственноручной его повести написано следующее: «Коль желательно будет чадам моим духовным, истинную ко мне по Бозе любовь стяжавшим, поне частно услышавшим о моем рождении и воспитании и из мира изшествии, и в монашестем образе пребывании». К этим словам старца жизнеописатель присовокупил: явно ради того, чтобы подражать ревности твоей и богоугодным подвигам, в особенности же глубокому твоему смиренномудрию. А вместе это будет на общую пользу и всем ревнителям благочестия христианам.

Но не тотчас после кончины старца Паисия приступлено было к составлению его жизнеописания. Более двадцати лет после того прошло в молчании, если не сказать — в небрежении. Наконец согрел Господь сердца старейших и преданнейших учеников блаженного старца, дабы непременно написать житие его. И поручили это дело одному из старейших учеников старца Паисия, схимонаху Митрофану, который, собрав о нем сведения, написал жизнь старца на славянском языке, но по старости и слабости сил, в особенности же по слабости зрения исправить не мог.