Чтение онлайн

Я решил сохранить неожиданно вспыхнувшее во мне чувство в тайне и ничего не рассказал тете Констанции, ведь та в первом же письме сообщила бы обо всем моей матери. Мартина тоже скрывала наши встречи от хозяев. Я знал, что отец никогда не примет в нашем доме сельскую сироту, работающую на скотном дворе, но ничто не могло меня остановить, ведь для меня Мартина была той единственной, сочетавшей в себе детскую невинность и страсть зрелой плоти; и я, Людвиг Шмидт фон Карлсбург, не собирался мириться с несправедливостью жизни. Я решил, что сразу же после окончания консерватории сообщу отцу о намерении связать себя узами брака с Мартиной, а если же он по каким-либо причинам посмеет воспротивиться этому, навсегда порву с ним всякие отношения. Ничто не может стоять на пути между божеством и его любовью!

26

То случилось на вторую неделю наших встреч. Солнце медленно клонилось к закату. Мы с Мартиной уединились в лесном алькове, и в тот вечер жар любви грозил сжечь меня дотла. Я желал любить Мартину. Мне было семнадцать, и я до сих пор не знал женщины. Я был в полном расцвете сил, и переполнявшее меня желание искало выхода. Вы же знаете, отец Стефан: подросток, вступая в пору полового созревания, выглядит в глазах всего общества опасным преступником. Он превращается в необузданного самца. Бюргеры прячут от него своих дочерей, боясь, что он покусится на их невинность. В этом отношении Дрезден ничем не отличался от любого другого города, мне никогда не удавалось остаться наедине с девушкой, дать волю своим страстям.

Внезапно улыбка Мартины пробудила звук любви, дремавший в моем естестве. Он раздавался во мне и рвался наружу. И тогда, поймав восторженный взгляд девушки, я запел. Зазвучал напев, родившийся той роковой ночью, когда меня чуть было не лишили мужского естества. Нет, я вовсе не хотел совратить девушку, ведь было ясно, что она любит меня так же, как я ее. То был мой ответ на ее желание. Мой дар Мартине.

Она затрепетала, а я продолжал петь, не сводя с нее глаз. Разбуженный зовом плоти, магический звук любви переплавился в песню, прекрасней которой еще не знала земля. И я понял, что Мартина покорилась моей власти. Не то ли случилось и с господином директором? Ведь что есть любовь, как не путеводная звезда желания? По мере того как звук любви проникал в Мартину, ее воля слабела, послушная моей воле. Мы оба поднялись с земли, и ее взгляд говорил мне: «Возьми меня, я желаю этого, желаю больше всего на свете! Я твоя!»

Вот он нежно улыбнулся…

Тихо взор открыл прекрасный…

О, взгляните! Видно вам?

Все светлее он сияет,

Ввысь летит в мерцанье звезд…

Видно вам?

В сердце гордом сколько жизни!

Полным счастьем грудь трепещет,

И дыханье, чуть дрожа, кротко веет на устах…

Тише… Смотрите!.. Иль не ясно вам?

Иль одна должна я слышать этой песни чудной звуки –

Плач блаженства, все сказавший,–

песню мира, голос друга,

Лаской дивной вдаль манящий

и меня с собой вознесший?

Звуки всюду плещут, тают…

То зефиров тихих волны?

Или слезы туч ароматных?

Нарастают сонмы звуков…

Мне вздыхать ли или слушать, упиваться,

Вглубь спуститься иль с эфиром слиться сладко?..

В нарастании волн, в этой песне стихий,

в беспредельном дыханье миров –

Растаять, исчезнуть, все забыть…

О, восторг!!!

И эта бедная девушка, которой не раз приходилось испытать унижение, позор, бесчестье, закрыв глаза, распустила ленту корсажа, и платье упало к ее ногам. Ее сосцы затвердели, они звали меня. И все преграды рухнули. Я подошел к ней, обнял и прижался губами к ее губам.

– О, Людвиг, это было чудесно, ничего прекраснее я еще не слышала, – беззвучно прошептала она.

Это был первый раз, когда я совокуплялся с женщиной. Мои движения были резкими, поспешными, словно я боялся, что она ускользнет из моих объятий.

Меня обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, я сгорал от нетерпения, с другой, мной овладела странная робость. Я желал, но стыдился. Стыдился собственной неловкости. Я не знал, куда деть руки, как двигаться, и смертельно боялся ошибиться. Оттого движения мои были скованными. Каким смешным я, наверное, выглядел, когда царапал ногтями ее гладкую кожу, ласкал неумелыми пальцами ее лоно. Все это походило скорее на схватку диких зверей, чем на любовные ласки. Мартина играла роль жертвы, что бьется в объятиях хищника, но эта притворная агония должна была вскоре обернуться для нас триумфом страсти. Большие зеленые глаза, живые, полные неги, они ускользали от меня, чтобы я не смог разглядеть в них ее истинные помыслы. Потому что в те волшебные мгновения Мартина была не крестьянкой, униженной и обесчещенной сиротой. Она не искала спасения и не молила о пощаде, нет! В тот миг она была обычной женщиной, это читалось в ее взгляде, который она пыталась скрыть от меня.

Она прильнула ко мне всем телом, обхватила ногами, грозясь задушить в сильных ловких объятиях. Опьяненный страстью, я совершенно позабыл о том, что мы лежим в лесу, что нас могут заметить. Все мы знаем, отец Стефан, что это должно происходить иначе, – при закрытых дверях и задернутых занавесках. Но условности внешнего мира утратили для нас всякий смысл. Звук любви, который слетел с моих уст и коснулся слуха Мартины, изменил все вокруг и приглушил чувство опасности.

Я ринулся в атаку, но на мгновение замешкался. Казалось, будто я стою у преддверия пещеры, но не могу найти вход. Я чувствовал себя англичанином, заблудившимся в кривых улочках арабского города, или Минотавром, рыщущим по Лабиринту в поисках Венеры. И тогда Мартина взяла мою крайнюю плоть руками и бережно, проведя меня по закоулкам арабского города, по галереям и переходам Лабиринта, ввела ее в лоно.

Я часто вспоминаю этот момент. Все мальчики рисуют его в воображении, испытывая болезненную одержимость и почти мистический ужас. Но какой приятный сюрприз, отец! Все вышло совсем иначе, чем я себе представлял. Проникновение в лоно женщины казалось мне суровым, болезненным, тоскливым действом. Но какое невероятное облегчение я испытал! Это чем-то напоминает игру на скрипке: собственное звучание скрипки унылое, дребезжащее, смычок же звучит резко, режет слух; но вместе они составляют единое тело, они созданы друг для друга. Так вот, мужчина и женщина – это скрипка и смычок. Когда смычок касается скрипичных струн и их звучания приходят в согласие, они начинают танцевать, двигаясь то вверх, то вниз. То же происходило со мной и Мартиной – слившись воедино, мы запели в унисон. Но я был еще неопытным скрипачом, и мои движения были слишком порывистыми. Я словно пытался восполнить недостаток мастерства чрезмерной силой. В искусстве сила ничего не решает, и в искусстве любви тоже. Но тогда я об этом не знал и с неистовым рвением терзал струны ее плоти своим смычком, врываясь в нее, как дикий гунн в захваченный город. Но Мартину не испугал мой грубый напор. Ничто не могло поколебать мою власть над ней. Эта девушка принадлежала лишь мне. Она запрокинула голову, ее волосы рассыпались на подстилке из опавших листьев, ставшей для нас любовным ложем, а я возвышался над ней, частыми ударами бедер приближая пик наслаждения. Все быстрее и быстрее, пока, наконец, моя плоть не оросила ее лоно густым белым семенем.

В этот миг глаза и рассудок заволокло пеленой, и, оказавшись на тонкой грани жизни и смерти, я услышал чудесное пение. Тысячи голосов! Тысячи неведомых нот! Музыка наполнила мое естество, она рвалась наружу, сочилась из каждой поры, наводняя все вокруг. Какое странное чувство! Смех и плач, ложь и правда, день и ночь – два абсолютных полюса, которые притягивают и отталкивают друг друга.

– Люблю тебя! – Слова сами собой сорвались с моих губ.

Я еще не оторвался от возлюбленной, когда почувствовал, что все ее тело начало дрожать, словно от холода. Ее глаза бездумно вращали белками, а лицо окаменело.

– Мартина! Мартина! Что с тобой?

Схватив меня за руки, она забилась как пойманная в силки птица, пытаясь избавиться от меня. Внезапно дрожь переросла в конвульсии, глаза закатились, спина выгнулась дугой, словно из нее вынули позвоночник.

– Мартина! Мартина! Ответь! Что происходит?

Вскоре дрожь прекратилась, дыхание смолкло.

А потом на губах ее выступила кровавая слюна и медленно стекла по подбородку. Лицо девушки, побелевшее, с красными ниточками в уголках рта, было похоже на венецианскую маску в дни карнавала.

Я отпрянул в ужасе. Я бил ее по щекам, пытаясь привести в чувство:

– Мартина, ответь!

Но тщетно. Тогда я обхватил ее голову руками и встряхнул, как тряпичную куклу:

– Мартина, Мартина! Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста!

Но она не ответила. Ее голова бессильно скатилась набок. Я испугался худшего и припал к ее груди – сердце не билось. Я пощупал пульс: пульса не было. Казалось, она умерла.

Постепенно по всему ее телу разлилась мертвенная бледность, с лица сошел румянец, а губы посинели, словно она съела ягод тутового дерева. Да, отец Стефан, Мартина умерла.