Чтение онлайн

«Может быть, доска или встроенный монитор», – догадалась Кристина.

На стене над неширокой кроватью светлого дуба (несколько разноцветных подушек так и приглашали разлечься и расслабиться) появилось расписание. Может быть, оно висело и раньше, да Кристина не заметила в суматохе приезда. Кристине полагался выходной в среду и в воскресенье, потому что в эти дни значилось «Самостоятельная работа». Первое занятие начиналось в 11. В час дня у девочки будет полчаса на обед, а затем еще несколько занятий. Зато после семь часов вечера можно было отдыхать снова. Занятия по метеорологии занимали три дня в неделю. Девочка отметила, что во вторник и четверг придется мучиться с климатическими особенностями Земли. Лучше бы естественные науки стояли с самого утра: изучать формулы вечером представлялось безрадостным. Но ничего не поделаешь.

Мама всегда повторяла ей, когда они всей семьей ночевали в гостях или в отелях: «Спишь на новом месте – приснись жених невесте». Женихов Кристине пока ни разу не приснилось, но она надеялась, что во Дворце сможет хорошенько выспаться и не ворочаться до двух часов ночи, не смыкая глаз.

Кровать, видимо, тоже была какая-то облачная, потому что Кристина еще не помнила, чтобы так утопала в матрасе. Она мгновенно уснула, даже не успев подумать, что ей завтра предстоит.

***

За десятки километров от Дворца на стол в одном кабинете на самом верху круглой башни мягко ложились исписанные листы.

Отчет №153 о Выборе Повелительницы Бурь

Отчет №154 о процедуре передачи полномочий Кристине Леонидовне Левченко

Постановление №9 о верификации Процесса Выбора

Листы все падали и падали, напечатанные невидимой рукой. Стопка этих бумаг позволила бы спрятаться за ними даже самому высокому человеку в мире. Наконец, последний документ упал на самый верх.

Его взяли тонкими пальцами и стали изучать, поудобнее надев элегантные очки в тигровой оправе.

– Нет, – протянул скрипучий голос. – Нельзя провести закон, созданный тысячелетия назад. Так не бывает. Вы нашли возможность, а мы найдем, как восстановить справедливость.

Когда началась война, моя мама работала в Эрмитаже, поэтому мы с сестрами задолго до многих знакомых знали, что будет война: все работники еще в 1939 году готовили коробки, чтобы эвакуировать ни в чем не повинные произведения искусства в безопасное место.

23 июня 1941 год, помню, мама ушла на работу, хотя должна была отдыхать, потому что выходной отменили. У всей страны отменили выходной на целых 4 года. И мама целыми днями помогала сворачивать, упаковывать, складывать в коробки, не разгибая спины, так что приходила домой почти буквой Г, а я разминала ей спину.

И когда кольцо блокады сомкнулось, нас хотели вывезти в эвакуацию, но мама не согласилась. Она не могла, да и не хотела уезжать: невозможно было оставить эти усталые позолоченные рамы, встревоженные скульптуры и голодные редкие книги.

Потом напишут, что жизни в Эрмитаже замерла, но это не так, ведь мама рассказывала: в музее велись научные разговоры, каждый день неслась охранная служба. А когда затопило один из подвалов и фарфор плавал в воде и песке, мама искренне плакала: видеть экспонаты, еще так недавно гордо стоявшие в светлых залах, грязными и залитыми водой оказалось невыносимо.

Невыносимо было и видеть родной город с поникшими, но не сдавшимися крышами. Он мерз, как и все его оставшиеся жители, во время суровой зимы 1942 года.

Нам-то еще повезло: у меня было еще только две сестры. А вот у наших соседей было четверо детей, а младшему из них исполнилось три месяца. Он истошно кричал весь день, а я только просила, обращаясь к кому-нибудь там, в небе, чтобы стало полегче.

В городе почти не осталось домашних животных. У всех наших соседей до войны звуки радио прерывались радостным лаем, чириканьем и требовательным «мяу!». Однако теперь стояла тишина.

Он явился поздним вечером. В голодной тишине его «мяу!» произвело тот же эффект, что и салют прямо под окнами в будний день. Кот был упитан и хорош собой, глядел своими зелеными глазами прямо в глаза и, кажется, понимал русский язык.

Я взяла его к себе в комнату. Он грел меня и не просил еды. С ним что-то было не так, но я не хотела, чтобы он уходил. Я никому бы не отдала этого кота, и последние мои силы пошли бы на его спасение, если вдруг понадобится.

Кот жил у меня уже неделю, когда внезапно исчез. Я как раз вернулась с хлебом, полученным по карточкам, а он не вышел встречать меня. Я не кинулась на улицу и не стала спрашивать оставшихся соседей: в Ленинграде пропадали каждый день, уходили и оставляли без предупреждения.

Прошла еще неделя, и я почти забыла про кота, как вдруг он заявился на пороге с письмом в зубах. Только собаки так делают. Он положил письмо на кровать. Может быть, мне показалось, но я заметила его улыбку и хитрый блеск в глазах.

Письмо было запечатано сургучом с изображением дождевых капель. Мы давно не видели такую чистую и плотную бумагу и запах такой давно забыли. Лаванда и дождь? В то утро я подумала, что мне пишет Бог. Не забывайте, мне было 13 лет и я хотела верить в сказку и в возможность помощи.

Читала мама. Вслух. С каждым словом, помню, мои и так большие глаза сделались еще больше. Лицо тогда, наверное, превратилось в сплошные глаза.

Сообщали, что я избрана Повелительницей Бурь и необходимо на следующий день в 11.30 быть готовой и с собранными вещами.

Мама всегда боялась за меня, но как и всегда, вздохнув сказала:

–  Я хотела бы, чтобы мои дети были радом со мной. Но теперь чем дальше ты будешь от меня, тем безопаснее. Поезжай, дочка.

И я уехала. Без слез, без долгих прощаний. Я знала, что обязательно помогу родным. Только бы они продержались самую тяжелую зиму.

Завтра меня заберут из блокадного Ленинграда. Дорога жизни по воздуху.

Полет жизни!

***

Повелительница Бурь, надевшая простые темные брюки и свитер мятного цвета с высоким горлом, стояла у одного из окон круглого кабинета метеорологии. Из окон дул слабый ветер, похожий на дуновения кондиционера в комнате. Кристина, одетая в спортивный костюм, холода могла не опасаться.