Чтение онлайн

Саша задумчиво жевал травинку.

– Вот здорово Тимур это все придумал! Хорошо бы и нам так. У нас ведь тоже кругом фронтовые семьи.

– Ну, так и мы...

– Да у нас, видишь, звено есть, а работы никакой нет... Вожатого нет толкового...

– Теперь моя сестра будет вожатой. Только она, ух строгая!..

– Строгая - это ничего. Важно, чтоб интересно.

– Интересно будет... А кто у вас звеньевой?

– Я.

"Ого!
– Таня посмотрела на мальчика с уважением.- А я-то на него как налетела..."

– Знаешь, Саша,- сказала Таня шепотом,- мы с Нюрой Валовой и Манькой уже подружились навечно, давай и ты к нам.

– Хорошо, только у меня уже есть дружок, я всюду с ним.

– А его как зовут?

– Алеша хромой; его дед главный кузнец в колхозе.

– Ну, давай и его.

– А я?
– спросил Климушка.

– А ты мал еще, ты у нас кандидат будешь.

Климушка захныкал:

– Не хочу канжидат...

– Молчи, Климушка,- объяснил ему Саша,- кандидат - это самый главный!

– Ну, тогда хорошо,- Климушка приосанился.

Мальчики стали собираться домой.

– Ты придешь завтра, Саша?
– спросила Таня.

– Приду.

– Не обманешь?

– Что ты!..- сказал Саша и пошел к калитке.

Поздним вечером

Светлая, зеленоватая ночь глядит в окна.

В кухне так уютно, что Тане не хочется идти спать. Гудит-гудит, рассыпая искры, толстуха-печь. Если прищурить глаза, посмотреть в огонь, всякое можно там увидеть. То будто война, горят леса, стреляют пушки, то будто заря встает где-то далеко над лесом... А когда дрова прогорят и рассыплются золотым жаром, то Таня видит дворец Ненаглядной Красоты, или подземную сокровищницу Кощея, или груды золота, над которыми чахнет Скупой Рыцарь.

Начинает закипать чугунок с картошкой; "пуф-паф, пуф-паф" - пыхтит он и громко плюется. Вода брызжет на угли и оставляет на них черные пятна. Чугунок чуть подпрыгивает на поду. Он такой пузатенький и круглый, что кажется, будто он взялся под бока и сейчас пустится вприсядку.

Но большая кастрюля, в которой варятся щи на завтрашний день, одергивает его сердито: "ш-ш-ша, б-б-бу-дет, б-будет!" А ехидный самовар выпускает белые струйки пара и насмешливо поддразнивает: "с-стой! с-сстой!" Вот чугунку и не расплясаться.

Власьевна накрывает на стол. Она режет хлеб тоненько-тоненько, чтобы казалось, что его много.

Леночка крошит зеленый лук. Он сначала длинными прядями свисает со стола, а потом пахучей грудкой лежит на тарелке. Тихо. Все устали за день. У Власьевны дрожат руки, и посуда звякает, когда она ее перетирает.

Но вот уже самовар на столе, картошка на тарелках.

Вот уже все поели, отдохнули - и начинаются разговоры.

– Всё мы думали, Лена Павловна, чем бы еще фронту помочь,- говорит Власьевна,- хотели было теплых вещей собрать, а в районе говорят: "Не надо, всем у нас бойцы обеспечены". Вот в газетах пишут: люди, наш брат-колхозник, деньги собирают, на них самолеты строят. Как бы и нам так?

– Хорошо бы,- говорит Леночка.

– Да ведь у нас колхоз маленький, нам одним, пожалуй, и не поднять!

– А мы соседние колхозы привлечем, весь район подымем.

– Вот это так. Собери-ка ты, Лена Павловна, девушек комсомолок, обмозгуйте получше и возьмитесь за дело.

– Хорошо,- говорит Леночка,- а пока вот что...

Она бежит к себе в комнату и щелкает замком чемодана, возвращается и подает Власьевне пачечку денег:

– Пусть будет первый взнос от нас с Таней.

Власьевна встает торжественно.

– Принимаю,- говорит она,- первый взнос на самолет "Колхозник"!
– и прячет деньги в сундук.

– А я сегодня тоже работала, морковку прореживала,- говорит Таня и косится на Власьевну,- выдаст она или не выдаст? Власьевна молчит и только вдруг подмигивает Тане левым глазом,- дескать, помнишь, как вора поймала? Таня приободряется: не выдаст.

– Если морковь не проредишь, одни хвостики будут,- говорит она важно. И рассказывает Лене о Саша и Климушке.

Леночка одобряет Таню.

– Это хорошо, что ты за работу взялась,- гозорит она,- скучать не будешь.

– Саша,- подхватывает Власьевна,- хороший паренек, не обидит, не сгрубит. А Климушку ты не задевай, Чижик, он сиротинка.- Власьевна вздыхает.- Отец у него на фронте погиб, а Марья Петровна, сама знаешь,- вся в работе, и хозяйство, и школа. Так надо уж вам с Сашей о Климушке позаботиться.

У Леночки свои заботы.

– Власьевна,- говорит она,- я пересмотрела в школе пособия и совсем расстроилась: книги рваные, карты трепаные; как я ребят учить буду?

– А ты почини, подклей: не такое теперь время, чтобы новых ждать.

– Я сама так думала. Давайте вот как сделаем: послезавтра вы в колхоз не идите, наварите клею, а мы пионеров соберем и, что можно, починим.

– Ладно,- говорит Власьевна,- я завтра в луга пойду и Нюриной матери велю, чтоб она Нюру прислала и других ребят из Холмов.

– И я с вами пойду, можно?
– спрашивает Таня. Она знает, чем взять Власьевну. Она придвигается к ней ближе, ближе, а потом залезает к ней на колени и обнимает ее за шею.

– Можно?

– Ладно уж, пойдем,- говорит Власьевна,- лисичка.

Власьевна обхватывает Таню обеими руками и прижимает к себе. Она мягкая, уютная, теплая. Чуть покачиваясь, Власьевна начинает петь:

Я у печки сижу,

Заплатки кладу, приметываю...

– Это, верно, очень старая песня?
– спрашивает Леночка.

– Ну, что ты, Елена Павловна!
– Это у нас каждый ребенок знает; а хочешь старую послушать, давай-ка я тебе спою, каких уж теперь никто не помнит. Только старые бабки, может, помнят, да у них голос не тот, а у меня еще ничего, бежит. Вот как я у себя на свадьбе пела, плакала.

Власьевна неожиданно спускает Таню с колен. Таня собирается обидеться, но ей уже некогда.

Власьевна на минуточку закрывает лицо руками, а потом запевает низким грудным голосом:

Охти, мне, молодой, тошнешенько,

Охти, мне, молодой, страшнешенько,

Как я жить буду да в чужих людях.

Надо всякому там улаживать,

Надо всякому приноравливать,

Поутру вставай ранешенько,

Ввечеру ложись позднешенько,

За столом ешь помалешеньку.

Власьевна поет так грустно, так грустно, что у Тани начинают дрожать губы. Да и Лена подозрительно прячет глаза.