Чтение онлайн

— Я ж говорил, батька, сколь приехало, столь и уехало! — крикнул один из бандитов, видно лазутчик. — Пущай нам переправу строят!

Грузный человек с широким одутловатым лицом, к которому обращались эти слова, приостановил коня под аркой ворот, недоверчиво всматриваясь в монастырские постройки. По его знаку двое бандитов направились к высокому крыльцу двухэтажного здания, третий — к церкви, четвертый на лошади въехал в открытый сарай.

Пока «послы» искали красных в кельях, церковных помещениях и хозяйственных службах, Борис чувствовал на себе ерзающий взгляд водянистых, словно у сазана, глаз Жмуренко. Томила неестественность состояния: враг вот он, рядом, а стрелять нельзя. И в какие-то секунды не верилось в защитную силу монашеской рясы. А вдруг что-то обнаружит в нем не послушницу, а бойца — носок сапога, прядь коротких волос, неженская походка? И он не успеет скрыть предательскую деталь, не узнает даже, что разгадан, даст преимущество противнику. Когда Дундич сказал ему: «Будь все время начеку, но без самоедства. Контроль не должен переходить в панику. И не в своей тарелке — так по-русски? — оставайся самим собой», — Борис отнесся к совету легкомысленно. Сейчас только осознал он опасность маскарада, если человек начнет ее преувеличивать, не подчинит мысль воле.

Наконец, последний «посол» высунулся из узкого, как бойница, торцевого окна второго этажа, ухарски сплюнул: «Чисто! Чужих нэма!»

Жмуренко велел запереть ворота и оставил двух крепких парней, пообещав прислать с монашками самогону. Банда рассыпалась по кельям и подвалам монастыря. Сам главарь, строго наказав какому-то Микрюку — цыганистому казаку с физиономией прямо-таки зверской — беречь коней, ушел к игуменье.

Уже через час монастырь гудел, как воскресный базар около шинка. Опьяневшие от самогона и жары, бандиты орали песни, требовали угощенья, хвастали награбленным, обещали озолотить сговорчивых. И поэтому, когда Борис за церковью выпустил в светлое небо зеленую ракету, на нее никто не обратил внимания.

Завернув через четверть часа за угол, Шишкин увидел спускавшуюся по крутым ступенькам Гликерью с новой бутылью самогона и таким же, как у нее, семенящим шагом неспешно направился вслед за помощницей к осоловелым стражникам у ворот. Один уже крепко спал в обнимку с винтовкой, второй ходил вдоль стены и, заметив монашек, стал суетливо расправлять попону с остатками снеди, приглашая разделить его одиночество.

«Оружие у спящего», — негромко обронил Борис в затылок Гликерье. Она склонила голову: поняла, мол.

— Сидай, молодка! — протянул к Борису руки второй стражник. — Погутарим… Пантюха, вставай, выпьем!

— Не тронь его, — строго оборвала Гликерья, опускаясь на колени рядом со спящим. — Он мой. Зельем травись сам.

— А эта, значица, моя? — сообразил бодрствующий, попытался ухватить Бориса за подол рясы, но, промахнувшись, ткнулся головой в попону.

Борис обогнул подстилку и, все так же не торопясь, прошествовал к калитке.

— Ты куда? — враз сбросив хмель, рявкнул стражник, поднялся на ноги, стал нашаривать съехавшую назад кобуру.

— Не под монастырскими же окнами нам с тобой гутарить, — как мог кокетливей и писклявей сказал Борис. Он стоял спокойно на лице застыла улыбка, недоуменно моргали синие глаза. — У нас мать-настоятельница стро-огая. Только ежели у тебя нет золота, что вы, хвастаете, захватили, нам и гутарить не о чем. — Борис сделал шаг от калитки.

Новая мысль успокоила стражника. Он стал неуклюже выворачивать карманы, бормоча:

— Известно, взяли… Известно, у казначея, у Микрюка-сквалыги… Трошки есть… Вот, — он извлек золотой, — видала? — и двинулся на Бориса.

Тот, уставя будто зачарованный взгляд на монету, отступал к стене. Где-то за воротами свистнула птица: «Фьюить! Фьюить…» Стражник сделал еще шаг, прижимая «монашку» к калитке, она обороняясь, поднесла руку к груди, и в следующее мгновенье ствол нагана уперся в ребра бандита.

— Не двигайся, сволочь, пристрелю, — уже своим, громким и напряженным голосом сказал Борис и левой рукой, просунутой за спину, рванул задвижку. В распахнувшуюся тут же дверцу влетели Дундич и Пенни. Часовой очутился на земле, а двор заполнился бойцами. Одни бежали к крыльцу, другие охватывали здание, третьи занимали посты у остальных построек. И все это без единого слова, без команд, по заранее, очевидно, разработанному Дундичем плану.

Появление Дундича в комнате Софьи было неожиданным. Главарь даже не попил поначалу, кто это и чего от него хотят. А когда до его сознания дошло, что перед ним командир того самого отряда, который ускакал в сторону Ростова, Жмуренко — в самообладании ему не отказать — поднялся из-за стола и как хлебосольный хозяин налил Дундичу стакан самогона, попросил присесть. Думал: а чего суетиться? Вот-вот сюда заглянут его люди, и тогда не он будет отвечать этому горячему командиру в офицерском кителе и галифе с кожаными леями, а наоборот.

А ответа от него потребовали сразу.

— Пропиваешь чужое добро, Жмуренко? — спросил нежданный гость, спокойно сев за стол.

— Почему чужое? — ответил бандит вопросом на вопрос.

— Разве ты не считаешь, что это золото принадлежит пароду, Советской республике?

— Вот потому и взял, что принадлежит народу, — ткнул себя в грудь жирным пальцем Жмуренко. — Взял в фонд революции, чтобы не досталось германцам или красновцам.

— Вот как? — усмехнулся Дундич уловке.

Злоба передернула Жмуренко. Брови круто надломились, и он, навалившись грудью на стол, стал кричать, что все равно скоро все они погибнут. Белые обложили, как охотники волка. И не лучше ли в этой заварухе честно, по-братски разделить золото и разойтись каждому своей дорогой? А то, может, объединиться и действовать совместно?

Дундич вскочил и стукнул кулаком по столу.

— Замолчи! Как ты можешь предлагать мне это? Ты — предатель революции. Ты — враг Советской власти.

Глядя сквозь Дундича, Жмуренко отрешенно сказал.

— Я враг всякой власти. Кропоткин и Бакунин доказали: всякая власть — насилие над личностью. Слыхал о таких вождях?

Еще бы! Дундич сам долгое время находился под впечатлением бакунинского «Революционного катехизиса». Но великий анархист был за всесокрушающее и безостановочное разрушение.

А Дундичу хотелось разрушить только старое, ненавистное, и построить новое общество, где не будет ни бедных, ни богатых…

— И слыхал, и читал, — ответил Иван.

Бандит удивленно вскинул брови и потянулся к нему грузным телом.

— Душевно рад, — бормотал он, шаря руками по столу, заставленному тарелками, стаканами и бутылками. — Значит, мы поймем друг друга.

— Я против всякого рабства, — уточнил Дундич свою позицию. — Тут я за Бакунина две руки подыму. Но я против анархических мятежей.

— А как же иначе добыть свободу? — усмехнулся главарь.

— Как у вас в России. Чтоб была партия и такой вождь, как Ленин.

Враг всякой власти сморщился как от зубной боли. Однако, трезвея, он не терял надежды одержать верх над явной политической наивностью этого невесть откуда взявшегося в России и конечно же случайно втянутого в их внутренние дрязги пришельца и решил начать сначала.

— Индивидуй… индивиду-ум — свободен?

— Ну, допустим.

— Все равны?

— Предположим.