Чтение онлайн

С Псом у меня установились отношения ровные, но прохладные. Первое время он еще пытался меня опекать, но я, со свойственным мне чувством собственного достоинства, воспротивился этому, и Пес отстал.

Я стал постоянным собеседником Ворона. Прежде, до моего появления в семье, Ворон постоянно нуждался в аудитории. Он привык выражаться заумным наукообразным языком, и лексикон его был слишком сложен для понимания, недоступен прочим домочадцам. За исключением Лады, конечно. Но Лада отказывалась выслушивать длинные речи Ворона, потому как во всем, что касается магии и колдовства, она разбиралась гораздо лучше своего советника, а рассуждения на прочие темы ее просто не интересовали. «Надо будет, я тебя спрошу, а сейчас помолчи, пожалуйста!» – обрывала она Ворона на полуслове. Я же, с моим неоконченным высшим образованием, вполне подходил Ворону в качестве слушателя. Даже иногда выступал его оппонентом, когда Ворон, по моему мнению, слишком уж вольно трактовал некоторые научные положения.

Я помогал Домовушке в его хозяйственных хлопотах: накрывал на стол, резал хлеб, вытирал после мытья посуду, подставлял лапы, когда Домовушке было нужно перемотать пряжу. Я даже обсуждал с ним похождения Марии (или Марианны) – ни с кем другим Домовушка не мог об этом поговорить. Нет, я не смотрел сериал, не думайте, просто Домовушка, пока возился с тестом или кроил для Лады новую рубашку, подробно пересказывал мне содержание предыдущей серии, с комментариями, разумеется, а потом высказывал предположения о том, что будет дальше. Главное для него было, чтобы конец был хорошим. Кстати, очень скоро я оказался для Домовушки незаменимым. Меня заинтересовало, почему Домовушка смотрит телевизор только лишь по вечерам или в выходные. Днем же, прочитав по слогам телевизионную программу и обнаружив в ней какой-нибудь фильм, Домовушка вздыхал сокрушенно и впадал в свое ворчливое настроение. В этом настроении он постоянно ссорился с Вороном, придирался к Псу и ко мне, язвительно прохаживался по поводу Паука, а самое неприятное – он не стряпал ничего вкусного. Более того – в этом самом настроении он варил пшенную кашу. А я не терплю пшена ни в каком виде.

Однажды я задал Домовушке вопрос, почему бы ему не включить сейчас (было что-то около полудня) телевизор и не посмотреть первую серию фильма «Цыган».

– Не умею я, – ответил мне Домовушка со вздохом. – Не обучен.

– Врет, – квакнул на это Жаб из своей миски. – Боится просто.

– Не вру. Не умею. А никак взорвется? Или сломаю чего в машинке-то…

Пес со своими неловкими лапами ничем не мог ему помочь. А Ворон считал просмотр кинофильмов пустой тратой времени и не включал телевизор для Домовушки из принципа.

– Вот если бы ты захотел посмотреть передачу «Очевидное невероятное» или хотя бы киножурнал «Хочу все знать», я бы с удовольствием пошел тебе навстречу, – говорила мудрая, но слишком нудная птица.

Выяснив, что я умею, не боюсь и всегда готов нажать на кнопочку, Домовушка полюбил меня благодарной и преданной любовью. С тех пор, стоило мне только намекнуть, что вот, мол, пирожочков что-то хочется с грибочками, как Домовушка вихрем мчался на кухню ставить тесто и замачивать сушеные грибки. Впрочем, Домовушка всегда все делал быстро – я имею в виду его хлопоты по дому. Только и слышны были «шлеп-шлеп» или «хлюп-хлюп» его растоптанных валенок, когда он стряпал, или убирал, или стирал. Иголка и спицы молнией мелькали в его ловких лапках. Ел он тоже быстро. Зато обстоятельно и со вкусом пил чай, особенно уважал с конфеткой, любой шоколадке предпочитая карамель «Взлетная».

С тех пор как мы перешли на дневной просмотр телевизионных программ, многие свои хозяйственные дела Домовушка перенес на ночное время. Видел он в темноте прекрасно, и вообще ночью был более бодр, чем днем: по его словам, все-таки он являлся существом, ведущим ночной, а не дневной образ жизни. Я же еще в бытность мою человеком привык не спать по ночам, а уж став котом, просто испытывал потребность в ночных бдениях. Поэтому я охотно составлял компанию Домовушке и в темное время суток. А тот, изложив мне очередную серию «Марии-Марианны», переходил к русским народным сказкам, которых знал великое множество, или рассказывал о своей жизни: об их с Бабушкой и Ладой скитаниях по городам страны, или о еще более ранних временах истории из быта русской дореволюционной деревни. На вопрос о своем возрасте он отвечал очень туманно, мол, года мои не считаные, не веданые, а помню я дела-события былые почитай от ляшского нашествия [5] . Вот тогда-то он, Домовушка, и начал понемногу из черного таракана, каким был до того, в домовые перевоплощаться.

Оказывается, они, домовые то есть, именно таким способом и появляются на свет. Берегите черных тараканов!

Домовушка посмеялся над этим моим заблуждением. Далеко не каждый таракан может превратиться в домового, а только таракан особой породы, которая ныне – благодаря широкому распространению инсектицидов – практически исчезла. К тому же в доме, где обитает таракан нужной породы, должно жить как минимум три поколения семьи. То есть если в доме часто меняются хозяева или нет детей – в таком доме домовой не появится никогда. Потому что для домового необходима определенная моральная атмосфера, которая держится на мудрости дедов и веселом озорстве внучат. Или, если хотите, на занудливых стариках и доставучих детках. Прежде домовых ценили, берегли и, перебираясь на новое место, брали с собой, обычно в совке для мусора, накрыв веником, – домовой не может самостоятельно покинуть место своего обитания, и его надо ограждать от вредного для него воздействия окружающей среды. Поскольку Бабушка с Ладой переезжали часто и на далекие расстояния, такой способ транспортировки явно не годился. Поэтому Домовушку перевозили внутри небольшой матрешки. Обычно матрешка эта стояла в кухне на полочке в качестве украшения.

Домовушка превращался, или, как он говорил, перекидывался, в таракана редко. Когда у него что-то болело, потому что, по его словам, «у тараканов в нутре и нет ничего, и болеть нечему», или когда в дверь звонили либо в квартире находился кто-то чужой.

– Нам, домовым, не след на глаза людям показываться, – объяснил он мне. – Это я после уж пообвык, заленился каждый раз нужный вид принимать. А прежде я все больше в щели какой отсиживался, а уж ночью – тогда да, ночью я перекинусь, да и на кухню, порядок наводить. И Бабушка мне оченно пособляла. Это Лада у нас белоручка, а Бабушка – не-э, Бабушка работяща была… А вот как купили телевизорную эту машину – тут я и того… Очень уж дело завлекательное – кино это.

Однажды я невольно обидел его.

– Значит, ты будешь нечистая сила? – спросил я как-то, когда он рассказывал о способах порчи имущества, применяемых для воспитания нерадивых хозяек.

– Почему это нечистая? – возмутился он до слез, – нечистая – это Баба-яга, или кикимора болотная, или там упыри с вурдалаками, а мы, домовые, – род почтенный, уважаемый, наравне с лешими и водяными стоим…

– Значит, вы добрые?

Домовушка разозлился, и слезы его мигом высохли.

– Что это ты такое говоришь! – закричал он воинственно. – По-твоему, кто не нечистый – так и добрый уже! Охранители мы, сила такая, охранительная. Дух бережем. А уж какой в доме дух – добрый, злой ли, – это уж от вас, от людей, зависит.

Я извинился, и мир был восстановлен.

Иногда, когда Домовушка уставал работать языком, который у него уже и заплетаться начинал, он просил рассказать что-нибудь меня. Очень скоро я исчерпал запас своих заслуживающих внимания воспоминаний и перешел к изложению прочитанных когда-то книг. Домовушке очень понравилось мое новое начинание, и скоро ночные наши бдения превратились почти исключительно в театр одного актера, коим выступал я. К нам присоединялся – послушать – также и Пес, считавший своим долгом не спать по ночам. Он притворялся, что охраняет квартиру. А поскольку посиделки наши проходили в основном на кухне, моими невольными слушателями – а потом и горячими поклонниками – стали Жаб и Рыб. Как-то раз залетел к нам на огонек и Ворон, что имело для всех нас очень серьезные последствия. Но об этом позже.

С обитателями кухни – почти со всеми, кроме Паука, – я тоже завел приятельские отношения.

Я сочувственно выслушивал жалобы Жаба – ах как он любил пожаловаться, этот Жаб! Не знаю, что думал там в своей паутине Паук – за два месяца я видел его едва ли раза два, а голоса его и вовсе не слыхал, – а вот Жаб был уверен во всеобщем к нему, Жабу, отвращении. Можно ли хорошо относиться к такому бугристому и шишковатому, к такому противному на вид земноводному? Нет, нельзя. И Лада лицемерит, когда говорит, что можно. Впрочем, чего еще следует ожидать от красивой женщины! Все красивые женщины – лицемерки. Да и некрасивые – тоже. «Тебе хорошо, – говорил он мне с завистью, – ты теплокровный. Мягкий и пушистый. Тебя погладить можно, приласкать… А мы вот с ним, – он тыкал лапкой в сторону банки с Рыбом, – холоднокровные, и никакого кайфу нет с нами возиться. Это всегда так: кто теплый – того и греют». Жаб имел большую склонность к пессимистическим обобщениям.

Рыб иногда пытался остановить струящийся из широких уст Жаба поток мрачных излияний. Высовывался из воды до половины своего туловища – если бы у Рыба была талия, я сказал бы «по пояс», – и, смешно шлепая толстыми губами, говорил, что Жаб не прав, что Лада хорошо к ним относится, и ласкала бы и их обоих. «Но что поделаешь, – говорил он Жабу, – если твоя кожа не терпит грубого прикосновения человеческих пальцев? Вспомни, как однажды ты пересидел перед телевизором, и твоя спина пересохла, и кожа полопалась, и какие муки ты после этого испытывал? Что же касается меня, то лично я предпочитаю, чтобы меня руками не трогали. Нечего».