Чтение онлайн

— Герой-баба! — ухмыльнулся Аркашка. — У нас в Акатуе ее иначе, как Машкой-солдатом, и не звали.

— Ты был в Акатуе? На каторге?

— А где я не был? — Аркашка запел неожиданно приятным голосом:

И продолжал, подмигнув Эдуарду Петровичу:

— Потаскала меня жизнь на своем горбу! Все больше по колдобинам, — Аркашка грязно выругался. — Все нутро выжгла жизнь-житуха!

В тот же день Берзин сообщил об этом разговоре Якову Христофоровичу. К удивлению Эдуарда Петровича, тот отнесся к словам Аркашки об Акатуе очень недоверчиво.

Этот народ падок на выдумки. Сочинит себе красивую биографию и щеголяет ею, будто новыми калошами. Надо проверить.

И во время следующей встречи Аркашки с Эдуардом Петровичем, мимо них не торопясь прошел худенький старичок с бородкой клинышком. Он бросил мимолетный взгляд на разговаривающих и прошел дальше. Берзин постарался быстрее отвязаться от Аркашки и помчался к Петерсу.

— Ну как? Тот или не тот?

— Можешь успокоиться — Александр Мефодиевич Биба был в Акатуе.

— Кто, как? Какой Александр?

— Твой — Аркадий. Он же Голубая Кровь. Один мой старый знакомый — бывший политкаторжанин провел немало лет в Акатуе. Так он опознал в нем одесского налетчика Бибу. Но самое любопытное — Аркашка Голубая Кровь еще в шестом году был близко знаком с другим одесситом — Сиднеем Джорджем Рейли. А этот английский шпион недавно появился в Питере. Значит…

— Значит, незнакомцем был Рейли?

— Какой быстрый! Предположительно — был. — Петерс задумчиво взглянул на друга и, как бы размышляя вслух, продолжал: — Что им от тебя надо? На днях встретил Петерсона. Рассказал, что кто-то из чекистов интересовался твоей биографией… По телефону…

— Ничего не понимаю!

— Я опросил своих — никому твоя персона не нужна. Понял?

— Не совсем…

— Эх ты, медведь! — рассмеялся Петерс. — Звонили-то оттуда, — он сделал ударение на последнем слове. — Кто-то собирается втянуть тебя в какую-то игру…

Разговор этот произошел перед самым отъездом и Москву.

Шла весна. Первая весна Нового мира.

Она пришла, как приходят все весны, — с грохотом ливневых гроз, с могучим шумом половодья, с грачиной перебранкой на верхушках берез.

Неповторимая.

Потому, что была первой.

Первой в истории Советской России.

Голодная, разутая, она бродила в гулкой тишине опустевших заводских цехов, шла за плугом крестьянина, перепахивавшего помещичьи межи, стиснув зубы, почти безоружная, рвалась в контратаки против отборных офицерских полков на Юге, на Западе, Севере и Востоке.

Она была везде — весна!

На фронте…

На германском фронте весна ознаменовалась вдруг наступившей тишиной. Тишиной, в которой взмученные, изболевшиеся сердцами солдаты услышали журавлиное курлыканье — могучий клич стосковавшейся земли.

3 марта был подписан мирный договор между Советской Россией и странами австро-германского блока.

Двенадцать дней спустя конференция премьер-министров и министров иностранных дел держав Антанты в Лондоне приняла решение не признавать Брестский договор и высказалась за развертывание военной интервенции в Советской России.

Господ дипломатов нимало не смутило, что интервенция фактически началась неделей раньше. 9 марта в Мурманском порту с крейсера «Глори» высадился английский десант.

Англичане торопились.

Они всегда торопятся, когда представляется возможность урвать кусок «во имя короля».

Французы отстали на 9 дней. Их крейсер «Адмирал Об» вошел в Мурманск 18 марта.

Потом пришли японцы и американцы. Им тоже нужен был свой кусок. Японскому императору — свой, императорский. Американской «демократии» — свой, «демократический».

Шла весна восемнадцатого года.

Первая Советская весна.

Над Новодевичьим монастырем кричали галки. Хриплые голоса их, казалось, не в состоянии были потревожить сонную одурь московской окраины. Привычными оставались и устои околомонастырской жизни. Беззвучно, как тени, скользили монахи и монахини, истово крестились на златоглавые купола извечные странники и странницы. Кудревато, как летом, ползли по небу весенние облака. Плясали зайчики в грязных лужах.

Непривычная эта картина с мертвящим покоем и ханжеской святостью в первое время навевала на Эдуарда Петровича злую тоску. Хотелось ворваться в монастырь и крикнуть там, чтобы всем богам тошно стало:

— Граждане! Что вы делаете! Опомнитесь!

Куда там! Приходилось часами сидеть в казарму, наблюдать, как стрелки чистят орудия, вести бесконечные споры со снабженцами по поводу снарядов, хомутов и лошадей. Каждый вечер Берзин выслушивал до зубовного скрежета однообразный рапорт дежурного о том, что в первом легком артиллерийском дивизионе никаких происшествий не произошло. Никаких происшествий!

А кругом — революция. Со всех сторон лезут враги… Голод, разруха. Берзину хотелось действовать, а тут…

Петерс строго-настрого приказал: в городе появляться как можно реже. Изредка присылал коротенькие записки: жди, не волнуйся. Справлялся о рыжем парне.

— Он тебя обязательно разыщет!

И верно. Однажды, когда Эдуард Петрович шел в горсовет— для дивизиона надо было изъять лошадей у московских извозчиков — у Манежа его остановил неожиданный окрик:

— Эдуард Петрович! Сколько лет!