Чтение онлайн

— Так спрашивайте! — взвизгнул пастор.

— Всему, батенька, свое время, — спокойно сказал чекист. — Прежде всего вам надо привести себя в порядок. Идите за мной, я покажу, где это можно сделать.

«Ого! Здесь, кажется, умеют разговаривать вежливо», — приободрился Тилтинь. А когда умылся, причесал редкую прядь седеющих волос на голове, то почувствовал, что жизнь еще не покинула его бренное тело.

— Вот так-то лучше, батенька, — улыбнулся чекист. — Сейчас вы получите ужин. А потом… потом приступим к делу.

Ужин оказался неожиданно вкусным и плотным. Пастор с удовольствием проглотил солидный кусок свинины в белом соусе и запил его кружкой холодного молока. «Живут же люди, — думал он, старательно пережевывая мясо. — Кругом голод, а эти питаются, как до войны. А еще пишут в своих газетах, что все чекисты живут на пайке! Если они арестованных так кормят, можно представить, что жрут сами…»

Закончив есть, Тилтинь вежливо поблагодарил неотступно следовавшего за ним чекиста и встал.

— Я весь в вашем распоряжении.

— Вы и так в нашем распоряжении, — усмехнулся чекист. — Идемте!

Они поднялись по крутой скрипучей лестнице на второй этаж, прошли по коридору, устланному яркой ковровой дорожкой, и оказались в большой комнате, уютно обставленной дорогой мебелью. Большой письменный стол, инкрустированный замысловатыми орнаментами, два кожаных кресла и такой же диван, книжный шкаф с зеркальными дверцами, курительный столик со шкатулкой красного дерева, несколько отличных пейзажей на стенках, персидский ковер на полу — все говорило о том, что хозяин кабинета не стеснял себя ни в чем. И Тилтинь снова подумал, что чекисты не такие уж бессребренники, какими изображает их большевистская пресса.

Удобно устроившись в кресле, чекист сказал:

— Здесь мы ведем допросы особо важных преступников.

— Преступников? Какой же я преступник? — искренне удивился пастор.

— Не стройте из себя невинную овечку, гражданин Тилтинь. Мы знаем о вас абсолютно все! — он подчеркнул последние слова. — Садитесь! И будьте откровенны со мной. Иначе, вы же знаете, мы — чекисты — не очень церемонимся с арестованными. Из этой уютной комнаты вы можете попасть в менее уютную, и тогда наша беседа примет иной характер.

— Догадываюсь, — выдавил из себя пастор, представив на миг сырую и темную тюремную камеру.

— Феликс Эдмундович Дзержинский — наш первый учитель и друг — говорит, что главное при допросе — установить контакт между следователем и арестованным. Поэтому прежде всего скажу несколько слов о себе. Я следователь по особо важным делам. Моя фамилия — Релинский, зовут Константином Георгиевичем, партийная кличка— Константин. Говорю вам это для того, что если вы захотите пожаловаться в высшие инстанции…

— Нет! Нет! Я и не подумаю жаловаться! — заверил пастор.

— Вот и чудненько! — Релинский взглянул на часы. — Сейчас почти девять вечера. Ровно через два часа сюда прибудем мой начальник — очень ответственный и суровый товарищ. К его приходу мы должны покончить с нашим делом. Покончить в ту или иную сторону. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Не совсем. Потому что не знаю, в чем меня обвиняют.

— Хорошо. Буду с вами до конца откровенен. Мы знаем о вас все. Или почти все. Если вы нам поможете до конца раскрыть контрреволюционную деятельность так называемого «Латышского национального центра!», если…

— Но я ничего не знаю! — воскликнул Тилтинь. — Почти не знаю!

— Если назовете своих сообщников, — не слушая его, продолжал Релинский, — подробно обрисуете свою работу, то мы гарантируем вам свободу. В пределах разумного, конечно. Но если вздумаете отпираться, то, — голос Релинского налился металлом, и пастору стало не по себе, — то нам придется привести в исполнение приговор.

— Приговор? Какой приговор? — похолодел пастор.

— Смертный, разумеется, — равнодушно ответил следователь. — Вы будете расстреляны в саду этого дома.

— Мне? Смерть? За что?

— Спокойно, гражданин Тилтинь, без истерик! Мы ведь взрослые люди. Солдаты! Выпейте воды и хорошенько обдумайте все, что я сказал. — Релинский встал, налил стакан воды и протянул его пастору. — Даю вам две минуты на размышление.

«Что я должен ему сказать? — лихорадочно размышлял пастор. — Что он знает и чего не знает? О, дева Мария! Вот так ситуация! Сообщники? Гоппер, Бриедис… Чекистам они и без меня известны. Других я не знаю. Листовки? Их пачками доставляют на Лубянку. А вдруг они знают о моей работе в охранке? О Берзине? Вот! О нем они наверняка не знают! Свеженький материал!»

— Моя деятельность в «Латышском национальном центре» ограничена скромной должностью письмоводителя, — начал пастор, стараясь руками унять дрожь в коленях. — Кроме полковника Гоппера и полковника Бриедиса, я никого не знаю. Честное слово! От меня все скрывают.

— Вы не внушаете им доверия?

— Нет, я бы этого не сказал. Видите ли, наш центр находится в стадии формирования. И поэтому…

— А что вы скажете о распространяемых центром листовках? Кажется, вы автор некоторых из них? j

— Да, то есть нет, конечно. Я их пишу… точнее редактирую… Материалы дают мне Гоппер или Бриедир.

— Понятно. Вы, если так можно выразиться, являетесь интерпретатором чужих идей?

— Вот, вот! — обрадовался пастор. — Вы правильно сказали.

— Допустим. По вашим словам выходит, что никакими другими делами центра вы не занимаетесь? Только пишете листовки?

— Точно так!

— Тогда зачем же вы оказались здесь, на этой маленькой станции? Решили подышать свежим воздухом? Или, может быть, завели романчик с какой-нибудь молочницей?

— Что вы, гражданин следователь! — покраснел пастор. — При моем сане…

— Ах да, я забыл! Вы же священник! Впрочем и святым отцам не чужды утехи любви. Не так ли?

— Только не мне!

— Ну хорошо, хорошо! Не будем тревожить вашу целомудренность. Итак, вы совершили экскурсию в Подмосковье, чтобы подышать свежим воздухом, отречься, так сказать, от дел земных?

— Вовсе нет! Я ехал сюда по специальному заданию.

— Ага! Это уже интересно. Рассказывайте!

Пастор добросовестно описал перипетии сегодняшнего дня. К его удивлению, Релинский слушал не очень внимательно. Но когда речь зашла о предполагаемой встрече Тилтиня с каким-то высокопоставленным лицом, пастор на всякий случай не назвал фамилию Савинкова. Константин Георгиевич насторожился.