Чтение онлайн

Ева ожила. Хуже нет сидеть не двигаясь, когда каждый час дорог. А вот как двинулись в путь, сразу стало легче. На таком катере Ева готова катить хоть до самого Петербурга. Шум от мотора неистовый, но катер движется легко и быстро, веером раскидывая за собой волны и льдины.

В Елабугу прибыли в сумерки и сразу отправились на почтовую станцию. Через темные сени Ева вошла в комнату для проезжающих. Тетка в валенках, в сборчатой юбке и в платке поставила на стол горящую лампу. Стены в комнате тесовые, и вдоль стен стоят скамьи. В углу образа, и лампада теплится синеньким язычком. Тепло до духоты, как в бане.

Толстяк сбросил шубу, вытащил корзину. Поставил на стол, открыл и выкладывает сверток за свертком. Тетка притащила кипящий самовар. Ева чуть не взвыла от голода.

Когда тетка вышла в сени, Ева бросилась к ней, поймала в темноте за сборчатую юбку, деньги в руку сунула и зашептала:

–  Пожалуйста, дайте мне чего-нибудь на ужин.

Тетка взяла деньги и закивала головой.

Ева вернулась в комнату. Толстяк уже разложил на столе ветчину, пирожки, холодные котлеты.

–  Голубушка, разливайте чай. И кушайте все, что на столе,- говорит толстяк и от удовольствия потирает руки.

Ева села к самовару и от радости, что вот сейчас будет есть, строит в медный самовар рожи. Налила чай. И вдруг вспомнила о Кривульке. Подтащила корзинку, поставила корзинку на скамью рядом с собой, приоткрыла крышку. Крышка сразу отскочила. Это Кривулька вышибла крышку нетерпеливым носом.

–  Ай!
– закричал толстяк.
– Что за зверь?

И поперхнулся бутербродом с ветчиной.

–  Ваш багаж?
– выговорил наконец с трудом, показывая на Кривульку.

И разразился хохотом.

Ева смутилась.

–  Сознайтесь, девочка. Вы по дороге растеряли вещи? Где одеяло? Где подушка? Где хоть что-нибудь из вещей? Зверь в корзинке уцелел. А где же остальное?

И погрозил пальцем.

–  Потеряла, - краснея до слез, шепотом солгала Ева и опустила глаза.

–  Ну, ну, - подбодрил толстяк, - ничего. Бабушка не выпорет. Бабушка от радости, что внучка приехала, и не спросит, где вещи.

–  А ведь вы правду говорите. Она сказала один раз: «Хоть в одном платьишке едем ко мне, все у тебя будет, не беспокойся».

Тетка принесла Еве миску щей, ломоть черного хлеба, картофель со сметаной и говядину кусками.

Ева в восторге. «Все съем моментально»,- решила Ева. Хватила руками кусок говядины - и ко рту.

Два черных глаза из корзинки впились в Еву. Ева дрогнула, оторвала кусок и бросила Кривульке.

Страшно вращая глазами и рыча, Кривулька вцепилась в кусок и стала рвать его на части.

–  Ой, - кричит толстяк, - что за страшный зверь!

–  Потому страшный, что очень голодный, - вздохнула Ева.

Кривулька ест, Ева ест, и толстяк за обе щеки уписывает. В горячих стаканах дымится чай. Жарко. У Евы щеки пунцовые, глаза блестят. Скинула пальто, а платок не решается снять: никому не нужно показывать приметные рыжие волосы.

–  Без пальто вы вдвое меньше и вдвое тоньше. И что это за пальто у вас? Точно с бабушкиного плеча, - говорит толстяк.

Наконец Ева отодвинула от себя тарелки - сыта по самое горло. Отяжелела, глаза стали слипаться. Прислонилась к стене, прищурила ресницы и смотрит, как толстяк допивает чай.

«Все толстые противные, - думает Ева, - а вот этот толстяк хороший. Что бы сделать для него? Ничего не могу для него сделать. Разве вот - он все спички теряет и папиросы. Хватится курить и разволнуется, засуетится. Буду папиросы за ним подбирать и спички. Как захочет курить - вот, пожалуйста, спичку чиркну и подам».

–  Как вас зовут?
– сонно спросила Ева.

–  Семен Адольфович, - ответил толстяк. Ишь ты - «Адольфович». Немец…

На стене зашипели часы. И вдруг дверца над часами с треском откинулась и из-за часов выглянула птичка. Упирается в дверцу лапой и кричит: «Ку-ку!»

–  Смотрите, - воскликнула Ева, - Семен Адольфович, что за часы! Я в жизни не видела таких чудесных часов.

–  Старинные часы, с кукушкой, - сказал толстяк.

–  Надо попросить бабушку, пусть купит такие часы.

–  Знаете что, - говорит толстяк, - вы бы прилегли на скамью и поспали бы. Лошадей нам дадут не раньше девяти.

–  Я боюсь, - улыбнулась Ева, - я засну, а вы оставите меня и укатите один.
– Толстяк смеется.
– А потом, мне хочется еще раз увидеть, как птица дверцу откроет.

Девять часов.

Кукушка снова выглянула из-за часов и прокричала «ку-ку».

В холодную мглу через темные сени волокут чемоданы и корзины толстяка. И сам Семен Адольфович идет за ними. А за Семеном Адольфовичем - Ева со своей корзинкой.

Широкий двор. У навеса стоит тарантас, запряженный парой. Фыркают лошади, фонарь светится в чьих-то руках.

Толстяк, покрякивая, влез в тарантас и утонул в сене. Ева вскарабкалась и тоже утонула в сене. Ямщик прикрыл их сверху кожухом, вскочил на козлы и натянул вожжи. Всполошились и зазвенели бубенчики.

Со скрипом распахнулись настежь ворота, и тарантас выкатился на улицу. Улица белеет от снега, в окнах огоньки.

Мигом прокатили через весь город. А когда выехали в поле, ямщик остановил лошадей, спрыгнул и стал возиться у дуги.

–  Что он делает там?
– спрашивает Ева.

–  Колокольчик привязывает.

И правда. Только тронулись с места - и к говору бубенчиков присоединился убаюкивающий звон колокольчика.

–  Вам не холодно?
– спросил толстяк Еву.

–  Нет, нет. Мне очень хорошо.

–  Выпускайте зверя из корзинки. Пусть в сено зароется.

Выпустила. Кривулька рада. Устроилась между Евой и толстяком и выглядывает из-под кожуха.

Ева улыбается и смотрит в небо на звезды. Холод, голод, тревогу и страх - все вдруг как рукой сняло. Ева и не заметила, как уснула крепким сном.

Все девочки с утра отсиживают в гимназии пять уроков, зубрят немецкие слова, решают задачи, пишут письменную работу. И за отметки дрожат - как бы не получить двойку или единицу.