Чтение онлайн

— А мистер Говард полагал, что помещики должны крестьян своих вольными соделать, — сказал Сергей. — Он прямо так и спрашивал меня, отпущу ли моих на волю?

— Столь же прямо скажу, что, как он, не думаю, — ответил Семен Степанович. — Но ты что говорил?

— Что не владею еще людьми, что у нас не принято на волю отпускать целые селения, но что Филю полагаю освободить.

— Правильно сказал, — подтвердил дяденька, — У нас пока принято раздавать государственных крестьян любимцам царским, сиречь от веку свободных людей к выгоде придворных бездельников в рабов обращать. А попробуй-ка своих, помещичьих, крестьян освободить, как Говард твой за справедливое почитал! Тут помешать у всех охота сыщется. Я, брат, после встречи с Ушаковым немало о сем думал и с Алексеем Ивановичем толковал.

— А где он, жив ли?

— В кампании со шведами отличился, теперь в Выборге комендантствует, книги мне посылает, в гости зовет. Так вот, мы все вокруг сей материи обговаривали, и был у нас пример в глазах. Сродственник Алешин захотел крестьян своих на волю отпустить и бумаги уже все заготовил, но как узнали губернатор, предводитель дворянства, соседи-помещики, то всполошились, стали уговаривать, опасности того растолковывать, чуть ли не бунт всеобщий предрекать. Губернатор напрямик сказал, что государыне такой поступок неугоден. А когда довод не подействовал, то знаешь что добавил? Будто наместник того края прямо царице сию оказию доложит и она тех в государственные переписанных его бывших крестьян опять кому-нибудь в собственность крепостную пожалует. Раз стали государственные, то она и вольна ими распорядиться. Понимаешь, какую подлость учинить готовы?

— Что же он? Отступился? — спросил Сергей.

— Хуже — запил. И через полгода в Оке утонул, с парома свалился. А крестьяне брату его, заурядному тирану, достались. Но нам с Алешей то уроком стало, что действия свои надобно согласовывать с миром, в котором живем. И вот к чему мы пришли. Немногие нам известные честные дворяне оттого и честны, что, служа, от крестьян своих на прожиток получают. А лишись они сего доходу, то и честность прахом пойдет… Ты не маши рукой, а вдумайся. Положим, некоторые, честнейшие, выдержали бы, служа и без той подкормки, но большинство бессомненно сбились бы. Привычки у нас барские, а что делать умеем? Ничего ровняком, кроме как командовать. И опять скажу — по петровскому разумному закону дворянин назначен государственный интерес блюсти, на страже его стоять в войске или в суде, в коллегиях, для чего с детства наукам обучается. И понятно было, за что на его кормление крестьяне работают. А теперь как стало? Вотчины у кого многолюдные, тому служить зачем? А кто беден, для прокорму служит и малым жалованьем на стяжательство толкаем. Круг замкнутый и для всех порочный… Вот я и предпочитаю в облаках не витать, на волю мужиков не отписывать и, служа, хозяйничать по разуму и совести. Не пришло время в России про освобождение рабов всерьез толковать, А теперь ты скажи, как полагаешь о сей материи.

— Полагаю, что господин Говард был прав и само владение людьми противно естеству человеческому, — сказал Сергей.

Семен Степанович пристально вгляделся в лицо племянника.

— А ответь, вольнодумец, как на духу, при таких мыслях но случалось тебе в сердцах в зубы дать Фоме хоть разок?

— Нет, не случалось.

— Ну, и то хорошо. А частым бывает, что господа на словах агнцы, а в дому своем деспоты сущие. Не раз слыхивал рассуждения, сколь рабство ему противно, — дошло и сюда, что модно в столице такое болтать, — а потом узнаешь, что рекрута соседу продал, а то в Сибирь за малую повинность человека сослал. Знаешь ли, что и такое право помещику дано мудрой нашей государыней? Словом, часто у нас на языке мед, а за спиной палка… Сам же, как особенно тошно станет, тем утешаюсь, что, пока Ступиным правлю, никого несчастным не сделал. И по второму, по городническому, естеству радуюсь, что нет почти в граде сем, а следственно, мне поднадзорных, господ с дворовыми людьми.

— А то жаловались бы, а вы их защитить не могли? — догадался Сергей.

— Жаловались? — усмехнулся дяденька. — Эх, братец, ведь и на то не имеют они права. Уж за одну жалобу на господ по закону той же государыни положено в каторгу крепостного ссылать. На ярыгу, что к матушке твоей подсватывался, крестьяне сдуру проезжавшему губернатору пожаловались. Ну, и пошли по Владимирке купно с душегубцами… Но каков женишок? И на похороны не показался, раз объегорить соседку не довелось… А года два назад прибежали ко мне двое дворовых людей жаловаться…

— На ярыгу? — спросил Сергей.

— Нет, на другого, тот ведь в Невельском уезде уже. А здесь, к меже городской вплотную, поместье князька одного — злого, распутника, скупца, сущего беса, который, сказывают, жену побоями уморил. Так вот, прибежали, говорю, с его двора двое — спаси, городничий, нету мочи терпеть, калечит, лютый татарин. Едва растолковал, что над ними не начальствую, раз за городом живут, а главное, чтоб забыли жаловаться, не то еще хуже станет.

— Вот и не пойму я, дяденька, как при сем вы рабство защищаете? — воскликнул Сергей.

— Не рабство я защищаю, дурья голова, а доказать тебе тщусь, что в обществе российском, в коем нам жить довелось, да при законах, в угодность дворянству писанных, нечего о том мечтать, чего сделать нельзя, а надобно путь избирать, которым людям пользу принесть можем и самим не замараться. Допустим, с великим скрипом добился ты освобождения крестьян ступинских, по не бросишь ли ты их, безграмотных и бесправных, тем самым на съедение хищникам из помещиков и чиновников? Вот о чем думать надобно: чтоб от поступка благородного последствий обратных не было… Однако поздно уже…

Они легли и потушили свечу, но через несколько минут Семей Степанович заговорил снова:

— Слушай-ка, ты в Петербурге или там, куда назначат, не вздумай в подобный разговор пущаться. А то скажешь, что надобно всех крестьян освободить или, как я давеча, что дурно имения населенные вельможам раздавать, а доброхот какой шепнет про то, куда приказано, — и пропал молодец! Время весьма неспокойное, нам, чиновникам, велят за вольнодумцами приглядывать, а у меня свой под боком объявился. В Херсоне с приятелями болтал небось про такое?

— Так и вы же с Алексеем Ивановичем… — начал Сергей.

— Мы друг дружку с подростков знаем… Одним словом, будь осторожен, прошу Христом-богом.

Дяденька не советовал спешить в Петербург.

— Запряжешься в службу, будешь, как я, месту крепок, — говорил он. — Кто знает, где тебе должность выйдет и когда сюды выберешься. А покуда спи, ешь да книги читай. Человек, который движением ограничен, должен занятие сидячее приобресть. Для тебя предвижу оное в книгах. Читай, думай, но молчи со всеми, окромя меня, да жены своей, коли умную да верную сыскать сумеешь.

Книг у дяденьки было теперь несколько сотен. Сергей читал вперемежку переводные — «Школу злословия», «Эмилию Галотти», «Похождение Гулливера», русские — до сих пор не попадавшегося ему «Недоросля», «Повесть о невинном заточении боярина Матвеева» и старые московские журналы. Везде, где сочинители касались петровского времени, на полях виднелись дяденькины пометки, а «Деяния Петра Великого» стояли на отдельной полке над кроватью.

— Вот в какое время хотел бы я жить, — говорил Семен Степанович, тыча пальцем в корешки этих книг. — Суров был и крут государь, но знал, чего хочет для России, и всегда интерес государственный поставлял превыше иного. Радуюсь, что не видит многое нонешнее, от коего огорчался бы зело.

Кроме чтения, почти ежедневным развлечением Сергея служили прогулки с дяденькой, отправлявшимся в обход по городу. До сих пор близко наблюдал только недавно рожденный войной на большой судоходной реке молодой Херсон с его крепостью, верфью, военными слободками, иностранными колонистами. А в существовавших шестьсот лет Великих Луках, видавших нашествия литовцев, шведов и поляков, все давно забыли о войнах. С валов упраздненной крепости ребята зимой катались на салазках, а летом их сдавали под пастбища. Входившие когда-то в гарнизон уральские и донские казаки превратились в мещан и ремесленников, лишь официально именовавшихся «казацкими недорослями».