Чтение онлайн

– Пойдемте, Мэри, пусть они на здоровье обедают, а то еще не такое скажут. Они, эти вологодцы да архангелогородцы, на язык острые. И пока не наедятся досыта – злые…

Взяв Мэри Лонг под руку, Воронихин отвел ее в сторону аллеи. Там они сели против круглого пруда, аккуратно обложенного дерном и заселенного карасями и водоплавающей птицей.

– Аллея вся будет обставлена вазами. На берегу пруда будут сооружены два гранитных сфинкса. У малого пруда, как бы на страже, будет стоять Нептун с трезубцем. Здесь много воды, морскому богу в парке не зазорно, – пояснил Воронихин, показывая Мэри Лонг расположение и планировку сада. – Когда дача будет построена, – продолжал он, – сюда станут стекаться графские гости. Удобно здесь, в парковой тиши, собираться масонам. Потому и библиотека поместится в стеклянном зале за галереей для общего пользования всех посвященных в степень «мастеров» и «товарищей».

– А когда же себе будете строить виллу? – спросила Лонг Андрея Никифоровича, думая о чем-то другом.

– Граф дозволяет мне строить хоть сейчас. Место отведено недалеко отсюда. Моя дача будет скромна, для жития и работы. Ни пирушек, ни сборищ в ней не будет. Для чертежников и ближайших помощников построю флигель. Есть мечта для вас не тайная: хочу, чтобы чертежная мастерская при моей будущей даче была возглавлена вами…

– Она не возражает. Стройте скорее, не теряйте, Андре, дорогое время… – Этими словами было многое сказано, и застенчивому, под сорок лет, холостяку Воронихину оставалось только ответить ей счастливой улыбкой.

Наконец, в пределах предусмотренного планом времени, дача на Черной речке была построена. Как подобает, по приглашению графа благочинный поп с дьяконом отслужили водосвятный молебен. В верхнем этаже, в уголочке под лепным карнизом в окружении безбожных, обнаженных рельефных фигур повесили еле-еле заметный в серебряном облачении образок Иисуса Христа, и с этого часа дача на Черной речке стала местом привлекательным не только для друзей старого графа. Сюда приходили, как в своеобразный храм, на сборища петербургские масоны. На одном из первых же собраний в этом новом доме, построенном якобы для благовидных целей масонства, Воронихина поздравляли с удачей и пожелали ему еще более крупных успехов в зодчестве. Сам Строганов предложил из «мастеров» поднять Воронихина на ступень выше, то есть произвести его в «товарищи» и оказывать ему полное доверие, как равному среди равных высшего света. Старому графу построенная Воронихиным дача на Черной речке нравилась во всех отношениях. Во-первых, не была она похожа ни на одну из загородных дач других вельмож и сановников; во-вторых, она чем-то по стилю напоминала модную в то время, построенную для царицы, Камеронову галерею, хотя и на нее была мало похожа.

– Угодил, Андре, опять угодил… Построил то, что надобно, – хвалил граф Воронихина. А на одном из собраний масонов в светлом зале второго этажа граф, выслушав похвальные отзывы друзей об этой даче, сказал: – Не называйте эту дачу строгановской, зовите «воронихинской дачей». Пусть будет присвоено ей имя зодчего, а не владельца.

– Достоин похвалы и вознаграждений достоин! – сказал присутствовавший при этом глава ложи. – Умному человеку награды и поощрения голову не затемнят. Будем же, братья, называть дачу на Черной речке «воронихинской». По достоинству ее строителя и нашего товарища… Кстати, где сейчас Андрей Никифорович? – спросил он, оглядывая гостей, – почему его нет среди нас?..

– Он на плотах, – ответил Строганов.

– То есть как на плотах?

– На плотах подаренного ему для дачи леса, – пояснил граф и, распахнув стеклянную дверь, показал на противоположную сторону Большой Невкн. Там, у самого берега, на сплоченных сосновых бревнах босоногие бабы полоскали белье, скучающий, пригретый солнцем старичок удил рыбу, а на головной части плота, составленной из бревен толщиной в два обхвата, стоял за мольбертом Воронихин.

– Вот он, наш Андре. Пишет картину «Дача на Черной речке». У него и циркуль зодчего, и кисть художника из рук не валятся. Хорошо, друзья, быть человеком, для которого творчество превыше праздности и наслаждений. Андре из таких… – И чтобы не отвлекать его внимание, Строганов снова закрыл дверь, ведущую из библиотеки на галерею…

В те яркие солнечные дни теплого и бодрого Петербургского лета после окончания строительства дачи и устройства парка Воронихин был вправе считать, что его архитектурная работа – восстановление Строгановского дворца и особенно дача на Черной речке дают ему право на звание академика. Но в Академии художеств существовало строгое правило принимать в число избранных по назначению. Воронихин все еще числился «назначенным» кандидатом, но не по архитектуре, а по живописи, за картину «Строгановская картинная галерея». Подошел срок оправдать «назначение», выполнить следующую работу в живописи на звание академика. Вот почему искусный зодчий Воронихин, построив дачу на Черной речке, был вынужден писать с нее еще и картину, дабы пройти баллотировку по классу перспективной живописи. И это ему удалось.

Современники и сотоварищи Воронихина по зодчеству невольно спрашивали себя:

– Как же так могло случиться, что архитектор, построивший всего лишь какую-то дачу на Черной речке, мог взять на себя смелость строить одно из самых величественных зданий в столице и получить на сей счет высочайшее утверждение?..

Такой вопрос не был случаен еще и потому, что в составлении проекта Казанского собора соревновались и другие зодчие с громкими именами – среди них был Камерон.

Мысль о постройке в Петербурге нового собора возникла у Павла Первого еще до того времени, как он стал императором. Эта мысль появилась у наследника во время его путешествия по Европе в 1781–1782 годах. Павел побывал в Италии, восхитился собором Петра в Риме и захотел иметь нечто подобное в Петербурге. Разумеется, при жизни матушки Екатерины Павлу нечего было и думать об этом. Но желание будущего императора не держалось в тайне от Александра Сергеевича Строганова. Граф был близок к наследнику Екатерины, еще когда тот обучался у небезызвестного наставника Порошина. Желание Павла воздвигнуть собор нашло своего деятельного сторонника в лице Строганова. Заблаговременно знал об этом и любимец Строганова архитектор Андрей Воронихин. В это время Андрей Никифорович упрочился в звании архитектора-академика, и прошлое положение «крепостного» было навсегда позабыто.

В бумагах Воронихина уже давно бережно хранилась следующего содержания «отпускная грамота».

«Я, А.С. Строганов, в роде своем не последний, отпустил крепостного своего дворового человека Андрея Никифоровича сына Воронихина, который достался мне по наследству после покойного родителя моего барона С.Г. Строганова… И вольно ему, Воронихину, с сею моей отпускною записаться на службу, в цех, в купечество, или у кого он в услужении быть пожелает, и впредь мне, графу, и наследникам моим до него, Воронихина, и до будущих потомков его дела нет и не вступаться…»

Воронихин пожелал «в услужении быть» у Строганова, да иначе и быть не могло. Скрытое и в какой-то мере явное родство обязывало этому и графа и облагодетельствованного им «дворового» человека.

24 ноября 1800 года из Гатчине Павел Первый в своем указе предписал генералу фон дер Палену:

«Я поручил архитектору Камерону составить проект Казанской церкви в Санкт-Петербурге. Уведомляю Вас о сём для того, чтобы Вы оказали ему содействие, сделав распоряжение. Благосклонный к Вам Павел».

А между тем, независимо от этого императорского поручения, данного Камерону, Андрей Воронихин, не иначе как по подсказу Строганова, уже тщательно работал над различными вариантами проекта Казанского собора. И все они были преотменно оригинальны, каждый по-своему хорош, не подражателен. Со дня предписания Павла Первого о постройке собора и до момента утверждения проекта прошло всего лишь полтора месяца. Естественно, не за этот короткий срок Воронихин смог составить чертежи и детально, с внешней и внутренней стороны, разработать свои предварительные проекты, которые и были представлены Павлу графом Строгановым. Проект Камерона был забракован. Павел и Строганов сошлись во мнениях, что лучше принять план собора русского зодчего, нежели человека не православного, англичанина Камерона; к тому же проект Воронихина с колоннадой, выходящей на Невский проспект, напомнил Павлу римскую колоннаду Бернини. Одной из важных причин предпочтения, оказанного проекту Воронихина, было и то, что Камерон считался любимцем Екатерины, а Павел не жаловал ее любимчиков. Павел верил понимавшему и разборчивому в искусствах графу Строганову, а тот, в свою очередь, верил в способности Воронихина.