Чтение онлайн

– Ешьте, не смущайтеся, – сказал он, выбирая ячменную лепешку получше и протягивая ее Стахору, – грешно только от злодеев брать.

– А то честный хлеб, – добавил седоусый слепец, – людской добротой посеянный, чистой слезой помытый, да за наши молитвы от души нам даденый.

Савва поднял кружку и весело спросил:

– Как величать мне вас, добрые люди? Слыхал, вы тут князья да маршалки, а мы люди незнатного рода. Путники простые… Пришли издалека.

– Не смейся над нами, – с легким укором прервал его старший. – Откуда пришли вы и какого роду, того мы не пытаем. А ты вот что пойми: все нас величают жабраками, старцами и убогими, и никто на этом свете не шанует. А тут, где мы собрались сегодня, жили князья да ханы татарские. Чем заслужили они славу свою и почет? Наши батьки ее им сложили, да своим потом-кровью полили… Оглянусь, пусто кругом…

– Пусто… – повторил слепец.

– Где те князья, что люди им до земли кланялись? – продолжал старший. – Будут ли на том свете опять пановать, людей притеснять? Нет, не будут!

– Не будут! – повторили теперь уже несколько старцев.

– А мы, как сказано о том в евангелии, на том свете будем самыми знатными, бо на этом нужду терпели великую, а зла никому не чинили. Когда же мы там соберемся – один бог ведает, вот мы теперь, вместе встретившись, сами себя шануем и греха в том не видим.

– Греха в том не видим, – как эхо, отозвался слепец.

Эта несложная жабрацкая хитрость, придуманная ради видимости счастья на этом свете, тронула Савву. Он поднялся и, поклонившись старцам, серьезно сказал:

– Дозвольте и мне, высокородные паны и братья, повиншавать вас и пожелать доброго часу и на том и на этом свете!

– Дай, боже! – ответили старцы и вслед за Саввой опорожнили кружки.

Заставили выпить и Стахора.

В первый раз отведал вина малый Стах. Было ему от роду всего десять лет. Как ни силен был хлопец, а вино сильней оказалось. Стало все Стахору смешно. И князья в жабрацкой одежде, и рыжая девочка-поводырь, и захмелевшие калеки, поющие под аккомпанемент слабозвучных цимбал.

Стахор решил, что он совсем взрослый и, не стесняясь, запел вместе со старцами:

Слова песни были грешны и непристойны. Не зная их смысла, Стахор пел звонким, радостным голосом, выделяясь среди нестройного хора нищих.

Покуль жить на гэтом свете, мушу согрешити…

Опьяневшие жабраки подзадоривали мальчика и с хохотом падали на траву, слушая, как он старательно выпевал непозволенные слова. Смеялся вместе с ними и Стахор. Косоглазый обнял его за плечи и поцеловал в лоб мокрыми, пьяными губами.

– Детка моя, – лепетал он, – с нами пойдем… пойдем во святой Киев-град, ко пещерам апостольским, ко вратам златым…

– За грехи наши Иисусу помолился… посох тебе и торбу свою отдам, песням духовным обучу. Как хорошо!

Из его раскосых глаз текли умильные слезы.

– Хорошо! – согласился Стахор.

– Пойдем, детка, братик мой! – повторял косоглазый.

– Пойдем! – твердо ответил Стахор и тут же стал искать глазами отца, словно собираясь сообщить ему о своем решении. Отца не было Стахор оттолкнул лезшего целоваться косоглазого и вскочил на ноги.

– Где татка мой?!

– Тихо, тихо! – погрозил ему пальцем горбун. – Гуляй, хлопчик, татка зараз придет… гуляй.

– Гуляй, душа, без кунтуша! – подхватил косоглазый, сбрасывая свое одеяние. – Шануй пана без жупана!

Но Стахор не хотел гулять. Вдруг он заметил, что со двора исчез не только отец. Не было и старшего жабрака. Это насторожило хлопца. Где они? Не знал Стахор, что среди нищих, с которыми он встретился в ханском дворе, был человек, давно уже ожидавший Савву Митковича, и было у них важное дело.

Когда обеспокоенный Стахор выспросил у рыжей девочки-поводыря, в какую сторону ушел отец, он, не задумываясь, бросился вслед.

Пробежав по темному коридору, ведущему в подземные помещения дворца, мальчик наткнулся на низкую дверцу, толкнул ее и увидел в слабом свете восковой свечи, посреди сводчатой кельи, тревожно повернувшихся к нему людей: отца, старшего жабрака, кажется, того самого разносчика, который заговорил с ними на площади, рослого монаха и еще каких-то скрытых темнотою мужчин.

Видно, много выпил Стахор, не иначе. Стало двоиться у него в глазах и бог знает что чудиться. Показалось ему, что на земляном полу кельи лежали кривые польские сабли-корабели, мушкеты и топоры.

Удивился малый Стахор.

В Слуцке, во дворе нижнего замка, секли ученого монаха.

Секли розгами, чтобы не повредить члены его, но чтобы надолго запомнил беседу с вельможным паном Ходкевичем, виленским каштеляном. Да не спорил бы, не дерзил, коли удостоен такой высокой беседы, а являл бы смирение.

Монах был нездешний, никому в замке не знакомый, и по какому делу в город Слуцк забрел – неведомо.

Пришел он на рассвете, в Троицкий монастырь еще не являлся, а бродил по городу среди мещан да торговых людей, байки рассказывал. Говорил: был-де он в самом Киеве и оттуда шел когда, видел: до самого Слуцка по всей земле неспокойно. На том разговоре замковые сторожа схватили монаха. Привели к его милости Иерониму Ходкевичу. Тут и состоялась беседа.

Среди магнатов Белой Руси и Литвы Ходкевич слыл человеком наиболее просвещенным. Любил вельможный блеснуть и знанием древних авторов, и латинской поговоркой, и подчеркнуть свою образованность перед тупыми соседями, устраивая диспуты ученых мужей. Нередко сам принимал в них участие, пугая слушателей непозволенным для других вольнодумством, руссуждениями о равенстве людей на земле. Умолкали перед его доводами спорщики, а Ходкевич гордился победахми в словесных турнирах не меньше, чем успехами ратного дела. Не замечал только гордый магнат, как легко сдавались его противники, помня мудрое правило: «Быть умнее своего господина невыгодно и опасно».

В этот день пана Иеронима одолевали скука и недомогание. Он велел привести к нему пойманного монаха, авось позабавит чем. Когда монаха ввели в просторный, уставленный резными шкафами покой господарской библиотеки, Ходкевич сидел возле камина и читал книгу. Он не сразу повернулся к вошедшему, и тот успел прочитать название книги – «Республика». Монах улыбнулся. Это было знакомое ему сочинение Платона.

Неспокойное пламя освещало плоское, с повисшими черными усами лицо магната.

– Кто ты ест? – спросил Ходкевич, не отрываясь от книги, чуть охрипшим, простуженным голосом.

– Слуга… Божий и человечий, – смело ответил монах.

Ходкевич закрыл книгу и взглянул на монаха маленькими колючими глазками хитреца.

– То я вижу, что божий служка, а людям как служишь? Грехи их замаливаешь, да их же грехами кормишься?

– Кормлюсь стараньем своим, – тихо сказал монах, – не для себя, для поспольства по земле сей брожу и живу.

– Не-э-эт, – усмехнувшись, протянул Ходкевич, вспомнив только что прочитанное, – не старанием… «Духовники живут грехами нашими, лекари болезнями, а судьи ошибками да несчастьями». То ест сказано верно!