Чтение онлайн

Мамаша принимала это за чистую монету и, рассказывая отцу о делах сына, бранила то одного учителя, то другого. Она не знала, что ее сын стоит в это время за дверью в своей комнате и слушает. Впрочем, если бы и знала, то, пожалуй, не сбавила бы тона. Отец, переодевшись в шелковую пижаму, слушал и качал головою.

— Безобразие! Безобразие!

— Я, говорит, тридцать лет работаю! — повторяет Лариса Павловна слова Полины Антоновны.

— Бывает, и больше работают, а потом под суд идут! — авторитетно заявляет отец.

— А сама не может как следует объяснить детям! — продолжает мать. — К урокам не готовится. Раньше, бывало, в прежней школе, там все объясняли. Докажут какую-нибудь теорему, повторят несколько раз, а потом спрашивают. А эта сама не подготовится и новую теорему заставляет доказывать мальчиков.

— Безобразие! — возмущается отец. — Сидят не на своих местах, получают государственные деньги… Безобразие!

А на другой день, развалясь с томным видом на парте, сын прослушивает с пятого на десятое объяснение учителя и вдруг заявляет:

— А я не понимаю!..

В классе раздается смех. Учитель растерянно оглядывает учеников: в чем дело? Почему материал, который он так хорошо подготовил и как будто бы так ясно изложил, непонятен? И что ему теперь делать? Начинать сначала или…

Но в это время поднимается новый староста, Игорь Воронов, и говорит:

— Эй, ты! Не мешай!

Сухоручко молча пожимает плечами: ну, мол, как угодно! Дело ваше!

Обострялись отношения с Сухоручко и у Полины Антоновны. Она не рассчитывала, что тот разговор у нее на квартире может сразу повлиять на Сухоручко. Но на какой-то отзвук в нем она все-таки надеялась, и ей было очень больно, грустно и обидно, когда никакого отзвука она не уловила. Сухоручко мучил ее больше и глубже, чем он сам предполагал. Она не могла освободиться от мысли, что за его нравственный облик, кроме семьи, в которой она видела главный корень зла, отвечает она, классный руководитель, воспитатель, и что никто с нее этой ответственности не снимал. В то же время она чувствовала свое бессилие и в конце концов простую человеческую неприязнь к этому ученику — неприязнь, которую ей было очень трудно преодолеть.

Она, выросшая в труде и честности, не выносила бездельников, рассчитывающих прожить жизнь за чужой счет, не выносила людей лживых, криводушных, лишенных совести и была по отношению к ним беспощадна и нетерпима.

Но ученик оставался учеником, а она учительницей, воспитательницей, и она должна была, приглушив в себе эти естественные человеческие чувства, относиться к Сухоручко как к ученику. Это было нравственной пыткой, но это было ее обязанностью.

Вот она вызвала Сухоручко на уроке геометрии, дала задание. Он написал задание на доске, подчеркнул и оглянулся на класс. Полина Антоновна насторожилась: значит, не знает. Она занялась с другим учеником, искоса наблюдая за Сухоручко. Он что-то пишет, стирает и снова оглядывается на класс. Полина Антоновка видит, как быстро листает страницы учебника Саша Прудкин, и вслед за этим слышит приглушенный шепот. Полина Антоновна идет на хитрость: она как будто не слышит. Саша Прудкин смелеет, теперь его шепот звучит в классе, как полет шмеля. Сухоручко быстро начинает писать, у него, по-видимому, что-то получается. Что? Полина Антоновна не смотрит: некогда и не нужно. Она вызывает к доске Сашу Прудкина, дает ему другое задание, а Сухоручко говорит:

— А вы все сотрите и напишите снова.

— Почему? — спрашивает Сухоручко.

— Вам говорит учительница: сотрите и напишите снова. Вы знаете вывод этой формулы?

— Вы же видите? Я сделал! — отвечает Сухоручко.

— Я спрашиваю: вы знаете эту теорему?

— Знаю!

— Так вот: сотрите и напишите снова. Время у нас еще есть, пожалуйста!

Полина Антоновна ловит на лицах ребят понимающие улыбки. Но, как бы ничего не замечая, она переходит к опросу Саши Прудкина, продолжая наблюдать за Сухоручко. Он некоторое время внимательно всматривается в то, что у него написано, словно стараясь запомнить, затем медленно, с недовольным видом стирает и начинает писать снова. Сначала у него дело как будто идет: он восстанавливает чертеж, который не очень чисто стер, потом, медленно водя мелом по доске, пишет какие-то вычисления, останавливается и оглядывается на класс. Но теперь уже охотников подсказать не находится. Сухоручко стирает, опять пишет и снова стирает. Полина Антоновна успела спросить Сашу Прудкина, вызвала Витю Уварова, а Сухоручко все стоит и думает…

Раздается звонок. Сухоручко кладет мел и кидает быстрый взгляд на Полину Антоновну.

— Два! — коротко отвечает она.

— Почему?

— Сейчас, по-моему, вы сами можете ответить на этот вопрос.

На другой день у подъезда школы остановился черный, сверкающий «зим» — приехал отец Сухоручко.

— Когда в конце концов моему сыну будут созданы нормальные условия работы? — начал он, войдя в кабинет.

— Прошу сесть прежде всего! — Алексей Дмитриевич указал ему на кресло против себя. — Здравствуйте!

— Здравствуйте! — буркнул отец Сухоручко, садясь в кресло. — Я спрашиваю: когда кончится необъективный подход к моему сыну? Когда его перестанут травить? И почему школа вообще не справляется с обучением моего сына?

— То есть вы хотите сказать: почему ваш сын не справляется с требованиями школы? — поправил его директор.

— Требования школы самые нелепые! — кипя раздражением, сказал отец Сухоручко.

Его густые рыжеватые брови то поднимались, то опускались, и от этого получались взгляды короткие, как выстрелы.

— Но требования школы — это государственные требования! — спокойно возразил ему директор.

Густые брови поднялись, опустились, и новый выстрел-взгляд выразил всю степень снисходительного пренебрежения к подобного рода общедоступным истинам.

— Я сам государственный человек и знаю: государственные требования проводят люди. А они сплошь и рядом искажают, извращают их! Знаете вы, какому издевательству был вчера подвергнут мой сын на уроке математики?

— Нет, не знаю.

— Как же так? Директор — и не знаете!

— А разве вы всегда знаете, что в каждый данный момент происходит в каждой комнате вашего министерства?

— Словом, — пропустив замечание директора мимо ушей, сказал отец Сухоручко, — эта ваша Полина Антоновна вызвала вчера моего сына…

— Простите! Что значит «ваша»? — перебил директор.

— Н-ну, так… я должен сказать, что ученики ее не любят!

— А это не всегда обязательно, — ответил директор, — И во всяком случае не показательно! Наоборот, если мы будем гоняться за любовью детей, мы не сможем их воспитывать.

— Странно!

— Ничего странного!.. Воспитание — это в известной мере процесс борьбы. Воспитывать — значит что-то преодолевать, может быть что-то ломать. А это может многим не нравиться, вызывать сопротивление, даже нелюбовь…

— Это что же — закон?

— Нет. Почему? Бывает и другая форма отношений: когда наши требования совпадают с линией развития ребенка, с влиянием семьи, среды. Тогда конфликта не происходит, — мы получаем встречную волну и, как выражение этого, любовь ученика и к учителю и к школе. В случае с вашим сыном мы, к сожалению, имеем конфликт.

— А разве конфликт не может быть и по вине учителя? Вот вам пример, который я начал рассказывать: эта… Полина Антоновна вызвала вчера моего сына, он все сделал и сделал правильно…

— И вы уверены в этом?

— Да… Он говорит, что правильно. А Полина Антоновна не стала даже смотреть его работу и почему-то заставила все сделать заново. Но в это время прозвенел звонок, и он… не успел! И она ему поставила два. Скажите: на что это похоже?

— Случай, конечно, интересный, но прежде всего я должен его проверить, — сказал директор.