Повесть о Жене Рудневой
Шрифт:
После этой аварии Ира и Руфа прошли с полком весь его боевой путь, не раз попадали в отчаянно трудные положения, но везенье не прекращалось. Домой они вернулись Героями Советского Союза.
Утром разыскали Лилю Тармосину, Надю Комогорцеву, Аню Малахову, Машу Виноградову. Они точно так же потеряли контроль над пространственным положением, но чуда не произошло. Один самолет лежал на боку, указывая в небо двумя плоскостями, хвост отломился; другой уткнулся носом в небольшой холмик. Снег на скорую руку прикрыл обломки и кровь.
Всех четверых положили в зале Дома культуры. Рядом лежали две белокурые девушки — Лиля и Надя, вместе, как в самолете, темно-русые — Аня и Маша. Бесшумно сменялся почетный караул. Никогда еще за все четыре месяца, проведенных в Энгельсе, у всех сразу не было-так тяжело на душе. Никто из девятнадцати-двадцатилетних девчонок еще ни разу не видел смерть своих сверстников. Было известно, что умирают пожилые и старые люди, но ведь девятнадцатилетние бессмертны!
— Не могу представить, что это правда, — тихо сказала Женя Кате Рябовой, выйдя в коридор из зала, где стояла в почетном карауле. — Подумай, как нелепо погибнуть, так и не вылетев на фронт. Ведь они могли бы… Ах! Да что говорить, сколько они могли бы! Помнишь, как нам говорил тот майор из комиссии в Москве: «Вы можете погибнуть, еще не успев сделать ни одного выстрела, не убив ни одного врага». Тогда я не понимала, как это страшно, именно страшно ничего не сделать для нашей победы и погибнуть. А Надя вчера была такая веселая — два письма получила сразу…
— Я у нее вчера выиграла в навигационной зарядке, — печально сказала Катя.
По утрам минут десять-пятнадцать штурманы соревновались в решении навигационных задач с помощью линейки — кто быстрее: это называлось «навигационной зарядкой». Главными соперниками были обычно Катя Рябова и Надя Комогорцева, обе совсем недавно — студентки мехмата МГУ. Соревновались они азартно и упорно, не уступая друг другу титула абсолютной чемпионки полка; успех принадлежал им попеременно.
— А помнишь, как мы ее прорабатывали? — спросила Катя, задумчиво глядя в окно. — И даже кричали, что она позорит весь наш университет. Пересолили мы тогда, что ни говори.
Они вспомнили то собрание, на котором студентки университета «судили» двух своих подруг, гулявших после обеда со знакомыми мальчиками. Одна из «провинившихся» была Надя.
— Как мы тогда на нее накинулись, — с горечью сказала Женя. — Наши первые потери. Одной из наших нет. Когда умер Дельвиг, Пушкин писал в письме кому-то из лицейских друзей: «В наших начали постреливать». Вот и у нас…
Они стояли у окна и старались смотреть только во двор; у обеих на ресницах дрожали слезы.
Катастрофа 9 марта имела для всех нас серьезные последствия. О вылете на фронт 1 апреля 1942 года, как предполагалось раньше, не могло быть речи. Нам самим это было понятно. Учились мы добросовестно, но все же недолго и теперь увидели, что трудным умением летать ночью полностью не овладели. К тому же мнению пришла комиссия Приволжского военного округа. Мы получили программу дополнительной подготовки, рассчитанную еще на два с половиной месяца. И снова тренировки, тренировки, полеты ночью, бомбометание над полигоном.
Весна взялась за дело основательно. Преобладавший повсюду на земле белый цвет исчез — его сменил зеленый. Мелкая живность, замершая, оцепеневшая в холоде, под снегом, зашевелилась, полетела, зажужжала, зазвенела. В мае на аэродроме нас стали нестерпимо донимать комары. Мы старались их игнорировать, но получалось это плохо. Машинально чесали руки, шею и расчесывали кожу до крови. У многих распухли носы и щеки. У Жени Рудневой тоже. Но она стойко переносила это и, когда кто-нибудь сочувствовал ей, говоря: «Женечка, как они тебя отделали!», улыбалась своей неизменной милой улыбкой и отвечала: «Я к ним равнодушна. Вот прошлым летом в совхозе они меня здорово волновали, а теперь я к ним охладела».
С каждым днем комаров становилось больше. Мы смачивали лицо и руки одеколоном, но это не помогало. Разжигали костры — думали испугать их дымом, но ведь не будешь сидеть все время у костра. Однажды все-таки средство противокомариной защиты мы нашли, правда, только «местного действия», но все же…
— Товарищ командир, — обратилась как-то к командиру звена Жене Круговой механик Вера Дмитриенко, — объявите химтревогу.
— Это еще зачем?
— От комаров, сил нет!
Женя Крутова рассмеялась и объявила тревогу. Все звено надело противогазы, потом отвернули гофрированные трубки и так продолжали работать. Теперь страдали только руки. В других звеньях поступили так же…
Приказ о вылете на фронт пришел именно тогда, когда мы его ждали. Срок вылета назначался на 23 мая. Мы ликовали, бегали возбужденные, работали увлеченно и даже досадовали, когда приходилось отрываться от дела, чтобы идти в столовую. На аэродроме техники проверяли материальную часть, штурманы засели за изучение маршрута, штаб приводил в порядок документы, без остановки стучала пишущая машинка.
Итак, прошло семь месяцев с того хмурого октябрьского дня, когда мы вошли в Энгельс неровным строем, смешные маленькие фигурки в нахлобученных на нос больших шапках. Теперь мы понимали, что учились не зря, не зря часами просиживали в классах, не зря отрабатывали строевой шаг. Об этом Женя Руднева писала в одном из своих писем:
«Идти (на фронт. — М. Ч.) с голыми руками и пустой головой только ради того, чтобы идти — на это командование нас не пошлет. Да и не нужны такие люди на фронте. Мы пойдем, чтобы увеличить потери фашистов и завоевать победу. Правда, в первые дни мы думали, что поучимся несколько недель… но наука о том, как успешно бомбить врага, очень сложна».
Утром 23 мая мы последний раз завтракали в столовой летной школы. Курсанты-мужчины поглядывали в сторону некоторых девушек с явной тоской. Что и говорить, хоть и было принято зимой строгое решение до победы не давать волю своим чувствам, но выполнялось оно не слишком тщательно. К тому же молодые летчики о нем ничего не знали, да если бы и знали, то вряд ли приняли бы его всерьез. О предстоящей разлуке догадывался и наш полковой пес Дружок. Он всегда бежал рядом, когда мы шли строем, поджидал нас на крыльце столовой, пока мы завтракали или обедали, и ждал не напрасно. В то утро он тревожился, повизгивал, даже не доел блинчик с мясом (начинку съесть он все же успел) и бросился вслед за нами.
Солнце царствовало безраздельно, ни одно облачко не решилось запятнать яркую голубизну неба.
Мы выстроились на свежей траве летного поля, в комбинезонах, в портупеях, при оружии, подравнялись и привычно застыли, повинуясь команде «Смирно!». Подошли Раскова, начальник гарнизона полковник Багаев, неизвестные нам командиры. Мы ждали, внутренне собравшись, чтобы, заслышав «Здравствуйте, товарищи!», произнесенные негромко, обычным человеческим тоном, с охотой откликнуться громогласным, принадлежащим всем нам отзывом, в котором теряется твой собственный голос, «Здравия желаем, товарищ…». И дело не в том, что мы формально обменялись приветствиями — мы перебросили друг к другу первые мосты взаимопонимания, мы настроились на общую волну.
Митинг краток. Говорил Багаев, говорили Раскова, Бершанская, Женя Руднева. От волнения Женя порозовела, расстегнула пуговицу на вороте гимнастерки, но тут же спохватилась, что поступает не по уставу:
— Совсем недавно мы съехались сюда, в Энгельс, с разных сторон нашей родной страны. Мы были просто штатские девушки. Многие из нас ни разу в жизни не летали на самолете, мы жили на земле и только восхищались нашими героями-летчиками, которые были для нас идеалом храбрости и мужества. Даже ходить в ногу мы не умели. И вот теперь мы — полк. Нам доверены машины и смертоносное оружие. Все, чему мы научились здесь, наше умение бросать бомбы мы клянемся использовать в борьбе за свободу нашей страны. Каждую бомбу в цель! Для этого мы здесь учились, и теперь наш долг помочь тем, кто вот уже почти год сдерживает натиск озверевших фашистов; тем, кто отстоял нашу дорогую Москву. Мы должны встать на место убитых…